Грэм Джойс
Правда жизни

OCR Busya http://lib.aldebaran.ru
«Грэм Джойс «Правда жизни»»: Азбука‑классика; Санкт‑Петербург; 2005

Аннотация 

От знаменитого автора «Зубной феи» и «Курения мака» – эпическая сага о семье, любви, войне и волшебстве. Марта – матриарх семьи из семи дочерей, передающей по кругу Фрэнка, родившегося в последний год войны у эмоционально нестабильной Кэсси, ассоциирующей себя с леди Годивой. Фрэнк общается с невидимым Человеком за стеклом и учится бальзамированию, осваивается в коммуне и пытается совладать с зачатками дара предвидения…

Грэм Джойс

Правда жизни

Graham Joyce The Facts of Life
Copyright © 2002 by Graham Joyce All rights reserved
Перевод с английского Александра Александрова

Моим матери и отцу, пережившим бомбардировку Ковентри, и всем, кто, глядя на руины, начинает с нуля 

Выражаю особую признательность Сью (как всегда), Саймону Спэнтону, Луиджи Бономи, Крису Лоттсу, Винсу Джерардису, Джорджу Лукасу, Илоне Ясиевич, Николя Синклер, Питу Краутеру, Бригу Итону, Тайгерлилли, Питеру и Мэри Оуэнсам, Пауле Гуран, Джонатану Стрэхану и Биллу Шихану. Я также благодарен Лью и Дженет Рассел за предоставленные материалы и Ренате Маккензи за немецкий перевод

1

А вдруг она не придет – возьмет и не придет, думает Кэсси. Вот не явится, и все. Что тогда?
Кэсси Вайн едва исполнился двадцать один год, но на глазах у нее ни слезинки. Она держит под пальто еще безымянного младенца и щурится навстречу ветру. Полдень. Прошло три недели после Дня победы в Европе. Кэсси стоит на белых каменных ступеньках под портиком Национального провинциального банка. Сейчас нужно будет отдать ребенка. Вокруг рокочет лежащий в руинах город Ковентри. Напротив зияет остов универмага «Оуэн‑энд‑Оуэн».
Грэм Джойс
Справа – выгоревший средневековый собор. Его разбитые готические арки и шпиль – словно ребра н шея гигантского ископаемого. Посередине – выровненный, перекопанный пустырь и ждущие сноса развалины универмагов. Кэсси крепче прижимает к себе малыша.
Однажды она уже пошла на это. Четыре года назад, на этих самых ступеньках, под этой же неоклассической крышей – но тогда еще лежали кругом каменные обломки и искореженные трамВайные пути, в заваленных кирпичами пробитых водопроводных трубах булькало и шипело. Вдоль Бродгейта еще не понастроили этих несуразных ларьков. Тогда она отдавала девочку. Теперь – мальчика. Но если она не придёт, думает Кэсси, что тогда?
А вот возьму и оставлю его у себя, черт подери, вот что. Пускай говорят что хотят. Пошли они все. Она распахивает пальто, приоткрывает личико спящего ребенка, закутанного в одеяло, и у нее сжимается сердце. Потому что она знает – так нельзя. Потому что после того раза ее юное сердце было как руины собора: дымящийся пепел, разгромленный алтарь, разбитый вдребезги витраж, прости господи. Пять минут первого, а никого нет. Подожду до четверти, думает Кэсси. И все. До четверти первого.
На нее нельзя положиться, понимаете, на Кэсси нельзя положиться. Ну что за мать выйдет из Кэсси? Так говорили ее сестры, так они нашептывали упрашивающими, сладенькими голосками, но все их добрые намерения не могли скрыть жесткости сердца: нет, Кэсси, не надо. Сама ведь знаешь – не справишься. И что делать, если у тебя опять начнется, Кэсси, что ты тогда будешь делать? Подумай о малютке. О нем‑то, бедняжке, подумай. Дай ты ему‑то хоть пожить нормально, – есть ведь женщины, которые с радостью возьмут ребенка.
Это Бити, ее сестра, клепальщица на заводе бомбардировщиков «Ланкастер», подыскала такую женщину. Как и в прошлый раз. Видно, когда мужиков не хватает, такая всегда найдется. Она придет ровно в двенадцать, смотри, Кэсси, не опоздай. Ты же не хочешь, чтоб кто‑нибудь заметил, что ты там околачиваешься, – и ей этого не нужно. В тот раз так и получилось, гладко сошло. Малышку передали в полдень, без всяких слов, даже не хмыкнули и вздохнуть не успели. Без вопросов, не называя имени. И без этого топтания на месте, как часовой. Передала девочку, и все. Но на этот раз женщина опаздывала.
Десять минут первого, а ее все нет. Кэсси переступает со своей ношей с ноги на ногу, пристально глядя в глаза каждой приближающейся женщине. Под прицелом ее взгляда они цепенеют, но ни одна не подходит забрать сверток с мальчиком. С ребенком, которого она даже не успела назвать. Не надо, Кэсси, не придумывай ему имени, от этого потом будет только тяжелее. Он стал бы тогда для тебя совсем настоящим. Как будто бы этот узел, гукающий, кричащий, рыгающий, полный бесконечной сочной свежести, не был уже вполне настоящим, как будто он не был ее частью, как будто ее плоть и кровь не были ее собственными, как будто она могла отдать его, не услышав, как рвется кожа, как трещат кости.
На этом месте по вечерам проститутки стоят, так сказала ей другая сестра, Юна, вскинув одну бровь. На ступеньках банка. Публичные женщины. Потаскухи. Дешевые духи и американские нейлоновые чулки. Почему бы и нет, когда можно хорошо заработать? Интересно, думает Кэсси, они прямо на этом месте стоят, где она сейчас? Душатся, метят территорию, как бродячие кошки.
Она поднимает взгляд. Обугленный шпиль собора Святого Михаила вонзается в голубые облака, и ее сердце подскакивает, она считает – раз. На втором шпиле – Святой Троицы – оно подскакивает снова, два. А за ее спиной – строИная башня Святого Иоанна, думает она, три. Город трех шпилей. Она снова считает: раз, два, три. Потому что на счет «три» надо бежать. И она чувствует, что готова.
Двенадцать минут первого. Кэсси начинает лихорадить – ведь может эта женщина не прийти. И тут в толпе она видит: статная дама, в темно‑синем пальто и черном шарфе, идет прямиком к ней, лицо вытянутое, подбородок как камень из стены собора, губы поджаты, взгляд тревожный. В эту секунду – но только для Кэсси, которая видит то, что другим видеть не дано, – с каждого из трех городских шпилей слетает со свистом по золотому светоносному копью, и они пересекаются в огненной точке – в свертке у нее на руках. Нет, думает Кэсси, не бывать этому больше. И считает: раз, два, три, – и прыгает вместе с малышом сквозь треугольник света в синее пространство, а женщина в темно‑синем пальто остается на ступеньках банка с протянутыми руками и раскрытым от ужаса ртом.

На Кэсси когда угодно может дурь найти, Кэсси с приветом, Кэсси – последняя девчонка на земле, которой можно доверить растить ребенка. На этом все сошлись. Но вот Кэсси возвращается в родной дом рядом с закрывшимся магазином швейных машинок, и все замолкают, увидев у нее в руках сверток с младенцем.
Они как раз все собрались, ее сестры. Чтобы поддержать друг друга. Так семья Вайнов поступает в тяжелые времена, в важных случаях. Они перегруппировываются, располагают фургоны кругом, окапываются. Все шесть ее сестер да мать, Марта, грузно сидящая в кресле у камина под громко тикающими стенными часами из красного дерева, дымящая трубкой. В готовой взорваться тишине Марта клацает желтыми зубами по черенку трубки. Полузакрытые глаза Марты первыми встречают взгляд Кэсси. И тут все разом начинают говорить.
– Обратно принесла, гляньте, – заявляет Аида, как будто точно сформулировать очевидное – как раз то, что нужно в эту минуту.
– Ох уж эта Кэсси! – говорит Олив.
Бити – у нее глаза влажные – спрашивает:
– Не пришла она, что ли?
– Только не рассказывай мне сказок, – вступает Ина.
– А что такое? – хочет знать Юна.
– Хорошенькое дельце, – говорит Эвелин.
А Кэсси вздыхает. Стоит и вздыхает, и от огня, пылающего в камине, ее щеки покрывает очаровательный румянец. Будто бы вокруг вовсе не галдят, не засыпают ее вопросами встревоженные сестры – Кэсси, с мягкими, блестящими, черными, как у цыганки, вьющимися волосами и чистыми голубыми глазами, словно грезит наяву, не выпуская из объятий свою ношу, выпутывающуюся из одеяла, – и пусть вокруг орут, спорят и размахивают руками.
Приводит ее в себя, а остальных сестер призывает к порядку Марта – она стучит тростью о край угольного ведра.
– Ш‑ш! Тише! А ну‑ка, успокоились. Кэсси, сними пальто. Олив, налей‑ка девочке чаю. А ты, Кэсси, давай сюда дите. Тебе надо отойти. А вы все – тихо!
Кэсси отдает малыша Марте, и та снова садится в кресло. Олив наливает чай. Юна помогает Кэсси снять пальто и стоит рядом навытяжку, держа на руке пальто, как будто Кэсси вот‑вот могут скомандовать снова одеться. Бити выдвигает из‑под раскладного стола стул. Кэсси благодарно садится, успокаивается, прихлебывает чай. Все ждут.
– А теперь, – говорит Марта, выколачивая трубку в чашку на подлокотнике кресла, – выкладывай, что там у тебя приключилось.
– Никто не пришел. Вот и все.
– Странно, – удивляется Бити. – Очень даже странно.
– А где ты бродила так долго? – хочет знать Марта. Шел уже пятый час. – Не ждала же ты все это время?
– Гуляла.
Сестры переглядываются. Ну конечно. Вот поэтому‑то Кэсси и нельзя воспитывать ребенка. Ей лишь бы погулять. Марта допрашивает Бити про ее знакомую с авиазавода «Армстронг‑Уитворт», где делают бомбардировщики.
– Там точно все без дураков было?
– Какие вопросы! Это же сестра Джоан Филпот. Она не может рожать, потому как…
– Потому как у нее нету мужа, – вставляет Юна.
– Был у нее муж, во флоте служил, да утонул на «Худе» . Но дело не в этом. Что, она не могла себе другого моряка найти? Нет, у нее в двадцать лет матку вырезали. Джоан говорила, она от горя себя не помнила. И комнатку детскую ведь уже приготовила. Вообще‑то она девочку хотела, но его тоже страх как ждала.
– Может, ты время ей не то сказала?
– В полдень, сегодня, на ступеньках у банка! Что я, дура совсем? Не верю я, что она не пришла. Сколько ты ждала, Кэсси?
– Долго.
– Это сколько?
– До пятнадцати минут первого.
– До пятнадцати? – кричит Бити. – Да она же могла задержаться! Хоть бы полчаса подождала!
– Самое малое, – поддерживает ее Олив.
И снова начинается галдеж – все судят‑рядят, как долго положено ждать, чтобы отдать своего ребенка чужой женщине. Аида настаивает, что ради такого дела она бы и час простояла. Бити ей вторит. Ина предполагает, что Кэсси ушла из‑под самого носа этой женщины. И кажется, только Юна и Эвелин считают, что четверть часа – это в самый раз.
Марта снова колотит палкой по угольному ведру.
– Надо договориться еще раз и отдать его. И думать нечего.
– Нет, – говорит Кэсси.
– Ну, тебе нельзя его оставить, доча, мы ведь все это уже проходили.
– Нет.
Сестры напоминают Кэсси, почему ей нельзя его оставить. Как‑то раз она пропала на неделю, и до сих пор все только гадают, где ее носило. В другой раз ее привел домой в три часа ночи полицейский – наткнулся на нее, когда она бродила по руинам универмага «Оуэн‑энд‑Оуэн». Был случай с американскими солдатами – и что из этого вышло? А как‑то ее пришлось снимать с крыши пожарной команде. А однажды она вылакала виски, которое муж Олив притащил из погребов Уотсона. Не говоря уж о той кошмарной ночи, когда бомбили Ковентри. Это можно не вспоминать. И так далее.
– Ну какая из тебя мать, Кэсси?
Кэсси заливается слезами. Кладет голову на стол и плачет.
– Попробую еще раз договориться, – тихо обещает Бити.
Марта держит малыша – ему всего семь дней – и пристально смотрит на младшую дочь. Еще не было случая, чтобы слезы подействовали на Марту. Но, ко всеобщему удивлению, она заявляет:
– Не надо. Поздно, поди, уже.
– Что‑что? – вскидывается Эвелин.
– А то, – отвечает ей Марта, – что иногда люди опаздывают не просто так. Бывает, вроде как знак подается: мол, этого не делай.
– Да как она у себя дите оставит? – вступает старшая дочь Аида. Ей за тридцать, и поэтому она имеет право не соглашаться с решениями Марты. – О мальчишке‑то подумай. Из нас никто его взять не сможет. А ты старенькая, с палочкой ходишь и все такое.
– Знаю: кому‑то из вас его отдать – несправедливо будет, – соглашается Марта. – Мы ведь все это уже обговаривали. Зачем вам обуза? Сама покаталась, пускай и саночки повозит. Но одно хочу сказать. Ведь каждой из вас погано на душе, что мы уже второго ребеночка на сторону отдаем. Паршиво ведь? И мне муторно. Каждый божий день кошки на душе скребут. Так что, может, с грехом пополам справимся.
– Как ты это себе представляешь? – возражает Аида. – Да еще с моей астмой.
– Вместе будем его растить, – говорит Марта. – По очереди.
– Вместе? – вскрикивает Олив. – Как это – «вместе»?
– А вот так. Очень просто, – торжественно заявляет Марта, сжимает малыша в объятиях и щекочет ему подбородок.
Тут все сестры хором начинают возмущаться. Комната превращается в птичник, где все стараются друг друга перекричать. Кэсси вдруг замечает, что среди этого базара появляется Артур Вайн, муж Марты, отец всех девушек. Кэсси всегда была его любимицей, но на этот раз на его лице нет для нее улыбки. Он едва заметно кивает ей и не обращает внимания на остальных. Разрешение получено. Кэсси поднимает голову и беззвучно, одними губами, благодарит старика. Но ему не вынести этого галдежа. Он машет рукой и выходит. В конце концов, это бабье дело.
Марта в третий раз бьет палкой по угольному ведру, призывая всех к тишине.
– Ч‑ш! – говорит она. – Тихо! Кто там за дверью?
Марте вечно «слышно», будто кто‑то стоит за дверью. Сестры к этому уже привыкли. Они делают вид, что прислушиваются.
– Да никого, мам, – отвечает Бити.
– Правда, мам, – подтверждает Юна. – Никого там нет.
Марта снова грузно откидывается на спинку кресла под тикающими часами. Раз никого – то решение, кажется, принято.

2

«Никого там нет». А был ли там кто‑нибудь когда‑нибудь – этот вопрос всю жизнь будет не давать покоя Фрэнку. Именно так Кэсси назвала мальчика вскоре после того, как оставила его у себя. Не откладывая, потому что знала: раз у сына есть имя, то, любят его или терпеть не могут, – теперь уже его никому не отдадут. Фрэнк Артур Вайн. Почему Фрэнк, Кэсси не говорила, но Марта и все сестры догадывались. Единственным известным нм человеком по имени Фрэнк был крысолов – отставник, греховодник, который так и жил после бомбежки в полуразрушенном домике в конце улицы. А Артур – в честь отца Кэсси.
– Артур, значит? – фыркнула тогда Марта.
Что касается имен, она могла бы и не фыркать. Когда она только начинала упражняться, придумывая имена для дочерей – Аида, близняшки Эвелин и Ина, Олив, Юна, – ей и в голову не приходило, что на всех гласных может не хватить. Поэтому, когда родилась следующая, Марта принялась за согласные и назвала ее Беатрис. Потом, в 1924 году, подоспела Кэсси – плод беспечной и бурной ночи, когда праздновали приход к власти первого в истории страны лейбористского правительства.
– Хватит, – отрубил Артур Вайн, потрясенный плодовитостью жены. – Хорош по алфавиту ездить, ну его на хрен.
Ему казалось – не успеет он с намеком глянуть на жену, как она уже беременна. Как бы то ни было, после рождения Кэсси он больше к жене не прикасался.
– Придется конец молотком расплющить, – посетовал он собутыльникам в пивной «Салютейшн‑Инн».
Он, конечно, пошутил, но про алфавит, должно быть, сказал вполне серьезно. Родилась Кэсси, и после этого Артур, и раньше‑то сдержанный на язык, почти совсем замолчал. С женой он говорил только о самом необходимом, с дочерьми – и того меньше, а чтобы пообщаться, ему вполне хватало заглянуть в паб. На приставания Марты он сначала огрызнулся: мол, в доме и так восемь баб орут, хоть уши затыкай, – какой мужик тут не заткнется? Когда она принялась пилить его во второй раз, он ответил, что и без его слов тут достаточно чепухи мелют.
Ну что ж, раз ты этого хочешь – получай, решила Марта. Артур как бы онемел для нее, и за целый год они обменивались с ней полусотней слов, не больше.
Марте, которой нужно было печься о семи дочерях, было с кем поговорить. Пока Артур работал на ненавистном ему автомобильном заводе «Даймлер», на ее плечах лежала готовка, уборка, починка и другие дела, без которых не обходится ни в одном многосемейном хозяйстве.
Поэтому, когда появился Фрэнк, хотя она и не позволяла себе размягчаться душой из‑за мальчишки, казалось, в доме что‑то ожило, вновь пришло в движение, возродилось то, чего Артур лишил ее своим отказом. И пусть у нее трещали кости всякий раз, когда она брала ребенка на руки, свирепствовал артрит, пусть ей без палки было не подняться – она глядела на него, а он не сводил с нее своих ясных голубых глазенок, ну что тут поделаешь? В конце концов, своих сыновей у нее ведь не было.
Вернее, ни один не выжил. Она родила в свое время троих мальчиков. Один умер в колыбели, двое появились на свет мертвыми.
Временами Марте казалось, что ее когда‑то людный дом совсем опустел. С ней теперь жили только Беатрис и Кэсси, остальные дочери вышли замуж или просто ушли жить отдельно еще до войны. Бити работала на военном заводе, по вечерам училась. Кэсси была со странностями, и поговорить с ней по‑человечески иногда было делом немыслимым. Дом все пустел, и в нем все чаще что‑то постукивало и потрескивало, отчего Марте все чаще что‑нибудь мерещилось.
Ей всегда слышалось, будто стучат в дверь.
За пять лет до появления Фрэнка, когда страна переживала самые тяжелые в своей истории времена, Марта как‑то сидела в своем кресле и думала, что бы она сделала, если бы немцы вторглись в Англию. Тогда многие об этом говорили. Действующую армию отбросили обратно к Дюнкерку, и нашествие казалось неизбежным. Она бы ушла с силами сопротивления в горы, воевать, но, с другой стороны, как оставить младшеньких? Кэсси тогда было пятнадцать, а Бити семнадцать. Не такие уж и маленькие, пойдут со мной на войну, решила она, осушив свой ежедневный стакан крепкого портера. И в эту секунду в дверь постучали. Три глухих удара.
Она открыла и увидела Уильяма, мужа Олив, вытянувшегося по стойке «смирно». Марта глазам своим не поверила. Черная от копоти армейская форма висела на нем лохмотьями. Из порванного ботинка торчал грязный палец. Вид у него был изможденный, голова забинтована. У правого виска запеклась свежая кровь.
Придя в себя, она чуть не захлебнулась от радости.
– Ты же должен быть в Дюнкерке! – закричала она. – Вы что, оттуда уплыли? Заходи, заходи, не стой на пороге.
Его форма – порванная рубашка и брюки защитного цвета – пропахла соленой водой, песком, дизельным топливом, застарелым потом. И чем‑то еще. Это был какой‑то нечистый запах, как с того света. При этой мысли у нее дыхание перехватило.
Она проводила Уильяма в дом.
– Олив не у меня. Сейчас я пошлю за ней Кэсси. Она упадет, когда тебя увидит. Кэсси! Кэс‑си! Иди‑ка глянь, кто пришел. Кэсси! Да где эта девчонка? Вечно ее не доищешься! Выпьешь? Ты что дрожишь, Уильям? Как же это они вас вытурили? Что‑то у нас ничего об этом не слышно! Уильям, ты что это делаешь?
Уильям рылся в буфете. Выдвинул верхний ящик и перебирал кухонные полотенца, салфетки, скатерти – все искал и искал что‑то. Потом вытащил нижний ящик, покопался в самой его глубине. Ничего не найдя, он прошел к дубовому комоду на другой стороне комнаты и там тоже устроил обыск.
Все это он проделывал молча.
– Да что ты там потерял? – не выдержала Марта. – Кэсси? Ты где?
Уильям открыл рот, но Марта ничего не услышала. И только когда он возобновил свой обыск, до нее донеслось:
– Немцы.
Марта засмеялась, но как‑то испуганно:
– Ну, в моих тряпках ты их не найдешь.
И вдруг на нее повеяло холодом. Она вышла из гостиной в кухню, где огонь успел погаснуть. Ей показалось, что зола в очаге мокрая. Оглушительно тикали часы на стене. Кэсси там не было и в помине, и Марта вернулась в гостиную. Дверь из нее выходила прямо на улицу, и Уильям уже стоял на пороге.
– Уильям, ты куда? Я хочу за Олив сходить!
Уильям обернулся. В пол‑лица у него лежала тень от двери. И он пошел, волоча ноги и тяжело дыша, и чем дальше по улице он уходил, тем громче было его дыхание. Марта кричала ему вслед, пока он не исчез из виду. Она окинула взглядом улицу. Ни души. Ни машин, ни людей.
Марта тихо притворила за собой дверь. Ничего не понимая, она смотрела на ящики буфета и комода, перерытые Уильямом. Бросив их открытыми, она вернулась к своему креслу под часами, тяжело опустилась в него и стала пристально вглядываться в остывшую мокрую золу. Скоро она откинула голову и заснула.
Когда она проснулась, кто‑то уже успел снова зажечь огонь. Яркие горячие угольки казались живыми. Марта с удивлением увидела Кэсси, свою любимую прелестную пятнадцатилетнюю глупышку, – та вытирала над раковиной посуду.
– Уильям приходил.
– Что, мам?
– Уильям, нашей Олив. Приходил к нам. Ты его видела?
– Мам, ты что?
– Кэсси, где ты была? Я тебя звала, звала.
– Да здесь я была. Никуда я не уходила. Посуду мыла.
Марта поднялась – тогда она еще обходилась без палки – и прошла в гостиную. Все ящики были снова задвинуты. Ей стало не по себе. Пришлось вернуться в кресло под часами.
– Кэсси, достань‑ка мне бутылочку пивка. Выбил он меня совсем из колеи.
– Да кто, мам?
– Нашей Олив Уильям – я видела его, голова вся у него перемотана. Привиделось, должно. Где мой стакан пива?
– На, выпей, может, полегчает. Знаешь что, мама? Чудная ты!
Чудная – так обычно сестры и сама Марта говорили о самой Кэсси.
– Моими же словами говоришь? Да уж, ну и накатило на меня.
Не прошло и недели, как Уильям пришел снова. Он был в числе последних солдат, спасенных из дыма и бойни катастрофы на дюнкеркском берегу. Пришел он в заношенной, изодранной, вонючей военной форме. В отличие от призрака, посетившего Марту шесть дней назад, он вошел через черный ход. Марта, Кэсси и Бити, постоянно жившие в доме, и Олив, его жена, как всегда в это время, пили чай и ели хлеб с маслом и вареньем из черной смородины. Они смеялись над какой‑то историей, и тут через порог перешагнул Уильям. Все удивленно обернулись – что за вторжение? – и ни одна его не узнала.
Он был небрит, дождь приклеил к голове подстриженные волосы. Форма почернела и была заляпана масляными пятнами. Соль от воды – ему часами пришлось стоять в море – расплылась и оставила на брюках отметки приливов. Ботинки потрескались, кожаная прошивка разошлась. Из носка выглядывал почерневший палец.
Олив поднялась; что‑то забормотала, заикаясь, и упала без чувств.
Военным, эвакуированным из Дюнкерка, не разрешалось возвращаться домой в таком виде. Слишком бы пал моральный дух населения. Доставленные спасательным флотом солдаты затем перевозились в специальные лагеря – там они мылись, получали новую форму и указания о том, как следует рассказывать о катастрофе, постигшей экспедиционный корпус. Но поезд, который вез Уильяма в спецлагерь, замедлил ход, проезжая через Рагби. Уильям, не обращая внимания на окрики сержанта, спрыгнул на платформу, полный решимости самостоятельно добраться до Ковентри. От Рагби до самого дома его подвез на грузовике владелец свинофермы.
Когда Олив лишилась сознания, до всех дошло: потрепанное привидение, которое не решается войти, – это Уильям. Марта сразу стала искать рану, и, хотя повязки на нем уже не было, она мгновенно увидела шрам. Сбоку у него были сострижены волосы, и пятнышком запеклась кровь – как засохший цветок на белой странице книги.
Уильям бросился на помощь жене. Она пришла в себя и прошептала его имя. Сестры окружили его и засыпали вопросами.
– Дайте им отдышаться, – распорядилась Марта.
– Господи, Уильям, ну и вонища же от твоей формы! – сказала Бити.
– Ссаниной прет! – взволнованно подхватила Кэсси.
Обхватив Олив руками, Уильям сознался:
– Ну да, бывало, и описаешься.
Женщины засмеялись, но осеклись, поняли, что он не шутит. Олив смотрела из‑под полуопущенных ресниц. Бити пыталась подсунуть ему под нос чашку чая. Марта сказала, что не чай ему нужен после всего этого кошмара в Дюнкерке, а виски.
– Черт возьми, и правда от тебя воняет! – подтвердила Марта. – Давай‑ка стащим с тебя эту одежу. Бити, нагрей воды. Искупать парня надо.
– А может, сначала виски? – спросил Уильям, усаживаясь на жесткий стул.
Олив до сих пор не вымолвила ни слова. Она все не отводила взгляда от мужа, как будто он мог испариться прямо у нее на глазах. Кэсси, зажав нос, присела у его ног. Марта положила руку ему на затылок. Бити принесла виски. Он залпом осушил стакан и протянул его, чтобы налили еще. – Но как ты добрался? – решила спросить Бити.
Уильям рассказал о том, как поезд сбавил скорость, проезжая через Рагби.
– Вижу – поезд остановился почти, ну и говорю: это Рагби, я тут схожу. А сержант говорит: «Сиди на жопе ровно». Ну, нет уж, говорю, я дома почти. И встаю. А он как заорет: «Сидеть, педик, а то арестую!» Арестуешь, говорю, ну и что они мне сделают, обратно пошлют в Дюнкерк? Пацаны смеются все. Ну, я встаю, открываю дверь вагона, а поезд уже скорость начинает опять набирать. Я спрыгнул на платформу, а ноги сами бегут. Ну, думаю, сейчас шандарахнусь рожей об землю. А парни болеют за меня. Сержант только матюгальник раскрыл в окно. А ноги‑то у меня бегут – ну, смотрю, поезд ушел, а я в Рагби остался – ну, вот и все.
– Да… – Марта вытирает слезы от смеха.
– Да… – говорит Бити.
– А здорово ты сержанта отбрил! – смеется Кэсси.
Уильям изобразил подвижное, словно резиновое, лицо сержанта, как тот поносит его на чем свет стоит, а поезд уходит, и все снова рассмеялись.
– Тяжело было? – спросила Кэсси. – В Дюнкерке?
– Тяжело? – Уильям опустил руку и погладил Кэсси по блестящим черным волосам. – Тяжело? Малышка ты моя, Кэсси.
Уильям отнял руку от ее головы и прикрыл глаза. Его плечи затряслись. Он часто задышал, как будто ему не хватало воздуха, и сквозь его пальцы потекли горячие беззвучные слезы, капая с руки на грязные форменные брюки. Женщины переглянулись. Кроме Марты, которая смотрела на огонь.
– Все нормально, – наконец проговорил Уильям. – Просто легче стало. Домой ведь пришел, слава богу.
Олив в конце концов заговорила:
– Ну ладно, Уильям. Давай‑ка снимем с тебя эти лохмотья. Вода вскипела? Посмотрите там, хорошо?
Она пыталась расстегнуть его гимнастерку, но пуговицы не поддавались. Гимнастерка заскорузла от грязи, ткань вокруг петель прогнила и приросла к пуговицам. Кэсси притащила со двора цинковую ванну и поставила ее у огня. Бити принесла кастрюли с кипящей водой. Кэсси отправили за ножницами для кройки, чтобы разрезать гимнастерку. Олив не доверила эту операцию сестре и сама схватила ножницы. Работа была не из легких. Все старались как‑то принять участие, глаза у всех заблестели, а Уильям, который успел прийти в себя, командовал:
– Осторожно! Смотрите наследников не лишите!
Наконец с него содрали все, оставив только нижнее белье. Его он, немного стесняясь, снял сам – Бити и Марта отвернулись, найдя себе занятие. Кэсси продолжала рассматривать своего зятя – блестящее семечко, голое, белое, очищенное от военной скорлупы.
– Кэсси, – рявкнула Марта. – А ну, бегом к Олив – принеси одежду Уильяму.
– Вот девчонка, – вздохнула Марта, когда та убежала.
Олив хотела снять с него металлический личный знак, «собачий жетон», но он не позволил.
– Понадобится еще, – объяснил он. – Еще не все кончено.
Уильям забрался в ванну. Олив вымыла ему волосы и выкупала его с головы до ног. Бити и Марта ретировались и занялись другими делами не только из стыдливости; они притихли и потому, что к ним вдруг вплотную подошла война, вторжение, смерть. Зять вернулся оттуда, откуда многие не пришли, – и это было главное.
Пока Уильям вытирался, Олив отнесла его форму на задний двор. Вытряхивая карманы, она обнаружила трофей – нацистскую нарукавную повязку и Железный крест. Еще нашлись записная книжка и крошечный бумажник. Все это она оставила, а изодранную форму сложила, облила керосином и подожгла.
Тем временем Кэсси вернулась с одеждой из дома сестры, которая жила на соседней улице. Уильям натянул на себя штатское. Женщины возились с ванной, на скорую руку накрывали на стол. Вдруг Марта сказала:
– А у меня была от тебя весточка на той неделе.
– Да? – промычал Уильям, постукивая кончиком сигареты по пачке, прежде чем закурить.
– Угу. Ты был здесь. Немцев в той комнате искал.
– Да?
– Ну ладно, – заключила Марта. – Ты дома. И это самое главное. Правда ведь?
Потом, когда Уильям с сестрами пили виски и крепкое пиво, оставив серьезные разговоры, Кэсси выскользнула на улицу. Там на догорающую армейскую форму смотрел ее отец.
– Папа, ты знаешь, что Уильям пришел? Из Дюнкерка вернулся! Серьезно!
Артур, по своему обыкновению, ничего не ответил. Он едва заметно улыбнулся, провел рукой сквозь дым костра и поднял голову к небу, к звездам.

3

Они так и не решили, как же все‑таки сестрам вместе воспитывать Фрэнка. Марта как‑то даже объявила при всех, что, «пока он из пеленок не вышел», она берет его на себя. У нее хватало для этого сил и сноровки, и если бы дочери просто, как всегда, приходили к ней, тогда бы и помогали.
– Подмога была бы – где пошьете, где почините да постираете и все такое, – вот чего ждала от них Марта.
В конце концов, и на Кэсси можно было рассчитывать, когда она была в своем уме, да и Бити пока жила с ними. Впрочем, Марта старалась не перегружать Бити, которая весь день была на работе да еще ходила в вечернюю школу. Хотя война закончилась, завод «Армстронг‑Уитворт» оставался на военном положении. Бити трудилась клепальщицей: сверлила отверстия – тысячи отверстий, – ставила подбойки, формовала головки. Но она не только собирала бомбардировщики – по словам Марты, Бити была «сильно умная», поэтому она еще и училась в Союзе образования рабочих.
Профсоюзные деятели на авиазаводе уже давно заметили у нее эту нездоровую тягу к знаниям и уговорили подлечиться, записаться на курсы науки, истории и философии. Бити поступила на курсы, как доброволец идет в клинику по испытанию новых лекарств, но лечение, казалось, лишь усилило первоначальные признаки болезни. Она приходила домой с головой, переполненной мыслями, и каждая из них влекла за собой все новые жгучие вопросы.
– Охота же людям голову тебе забивать ерундой всякой, – сказала как‑то Марта, помешивая угли кочергой. – И к чему это все?
– А мне так нравится, – откликнулась Кэсси. – Так интересно, когда Бити про все это рассказывает, хоть я и не понимаю ничегошеньки.
Кэсси переступала с ноги на ногу взад‑вперед, Фрэнк вольготно умостился у нее на плече. Она только что кормила его грудью, и платье ее было расстегнуто, она пыталась обхватить малыша рукой, постукивая его пальцами по спине.
– Никто мне голову не забивает, – возмутилась Бити, поджигая щепку от огня, чтобы прикурить. – Просто война кончилась, и теперь все будет по‑другому. Все от нас зависеть будет. А если мы будем сидеть сложа руки, то и винить некого.
Бити говорила в общем, но думала о конкретном. Конкретным было то, что в Союзе образования рабочих она пригубила серебряную чашу учения. Это был кубок, до краев наполненный пьянящим напитком – отопьешь чуть‑чуть, а он тут же снова полон. Утолять жажду можно было вечно.
Марта снова тяжело опустилась в кресло под тикающими часами из красного дерева.
– Не понимаю я, какой от этого прок, да и где ты деньги возьмешь, чтоб дальше учиться?
– Мама, это профсоюзная школа. Для рабочих, таких, как мы. Если экзамены пройдешь, могут стипендию дать. В специальный колледж для рабочих. В Оксфорде.
– Да там одни приезжие и ворюги.
– В Ковентри тоже воров хватает, – весело вставила Кэсси. Малыш Фрэнк рыгнул в знак искреннего согласия.
– А мы‑то тебя будем видеть? – спросила Марта, потому что все дело было как раз в этом. Марта была совсем не против самосовершенствования: двигаться вперед можно, но только не забирайте моих девочек, моих лисичек и моих зайчат, ведь они – все, что у меня есть. 
– Ну, мам, я на выходные каждый раз домой буду приезжать. По субботам и воскресеньям. Это недалеко. Не так далеко, как Лондон.
– И не так далеко, как Тимбукту.
– А где это, Тимбукту? – полюбопытствовала Кэсси.
И неважно было, что Оксфорд всего в пятидесяти милях от Ковентри. Просто он не входил в планетарную систему Марты, а ей необходимо было, чтобы ее спутники‑дочери вращались по близкой орбите. Все остальные – по своему желанию – жили в нескольких минутах ходьбы от материнского дома, кроме Юны, которая вышла замуж за фермера, да и до фермы можно было легко доехать на велосипеде. Бити была первой дочерью, пожелавшей так отдалиться.
Тут было кое‑что еще – от Марты такое никогда не ускользало. По своему опыту Марта знала: кое‑что еще – это обязательно мужчина. Марта чувствовала невидимое и утаиваемое присутствие мужчины с такой же легкостью, с какой она беседовала с призраками у двери. Они тоже маячили за спинами ее дочерей подобно фантомам, отчего девушки вдруг начинали капризничать, вести себя непредсказуемо и подолгу вглядываться в пламя камина. Она видела это в ту пору, когда молодая Аида еще не вышла за своего фрукта, в том, что случилось с Эвелин и Иной, которые так и остались старыми девами, в браке Олив и Уильяма, Юны с ее простоватым фермером и, конечно, у Кэсси, стоило только мимо дома прошагать человеку в военной форме.
Удивительно, рассуждала Марта, мужики – как слепые. Куда им что‑нибудь заметить, хвост задерут и ничего и никого, кроме самих себя, знать не знают. А вот бабы их насквозь видят. У мужика, когда его страсть охватит, вырастает загривок, как у кабана, – и вот он топает неуклюже, натыкаясь на стены, и проходу в дверях другому парню не даст. Ей было даже немного жаль, что полный достойнства мужчина может мигом обратиться в клоуна, едва почуяв запах женщины.
И ведь они никогда не понимают, что из них веревки вьют. Как легко бабе мужика окрутить: тут нужное словечко бросить, там плечом повести. Она видела, как дочери проделывают это: все те же глупости, но парни все равно ничего не замечали.
Правда, Бити была самой сдержанной. Выглядела она вполне ничего, но, на вкус Марты, была тонковата в бедрах. Она не торопилась, считая, что лучшее – впереди. Но, так‑то оно так, а дожидаться этого лучшего было нелегко. Наверное, Аида правильно сделала, что вышла за своего шотландца, – хоть и не красавец, зато честный. И Олив, выйдя за своего развеселого, но надежного Уильяма, с его скромной мечтой открыть овощную лавку. И Юна, от мужа которой несло хлевом. Марта знала, что у лучшего обычно и загривок крепче.
Марте хотелось спросить у Бити: «А как тот парень? Он тоже пойдет с тобой в профсоюзную школу?» Но она не могла произнести этих слов – считалось, что никакого парня нет. Ни о каком парне даже не упоминалось, и самым верным способом не получить никакого ответа было бы спросить Бити раньше, чем она сама созреет для разговора. Поэтому Марта сказала:
– Просто муторно мне становится, как подумаю, что будешь ты одна‑одинешенька, да в таком месте.
– Мам, я не одна буду.
– Да?
– Там полно будет народу – таких же, как я.
– А‑а…
– Да еще пара человек из нашего класса тоже едут.
Вот где собака зарыта, подумала Марта.
– Пара человек, говоришь?
– Да, Дженни – я тебе о ней рассказывала. Она такая умница, Дженни. Потом еще один парень собирается – Бернард его зовут. Слышала бы ты, мам, как он говорит. Заслушаешься. И заглядишься.
– А чего на войну не ходил?
– Он вызвался сам два года назад, мам. Но его не взяли, мол, немного косолапит и зрение плохое. Но он в связных да пожарниках с тринадцати лет, а в ту ночь, когда Хертфорд‑стрит горела, ему благодарность вынесли. Всю руку себе обжег.
– Слеподырый, паленый да косолапый? Похоже, калека.
– Ха! – прыснула Кэсси.
– Он не калека, а говорить умеет, как никто.
– Ну, раз он такой мастер поговорить, – сказала Марта, – пускай приходит к нам на чай, ты же этого хочешь.
Бити ничего не сказала, только посмотрела исподлобья. Она хорошо знала мать и пожалела, что выдала себя: мужик‑то, оказывается, обожженный, косолапый и полуслепой. Она даже заметить не успела, как это вышло.
– Я что хочу сказать, – произнесла Марта, – немного мужского общества нам бы не помешало, правда, Кэсси?
– Ну конечно!
– Мам, я не хочу лишнего шума.
– Какой шум? Никто и не собирается шуметь. Угостим его сэндвичем с колбасным фаршем, чаем напоим – побалуем парня. Не будет никакого шума. Чего нам шуметь‑то?
Правда жизни
– Я хотела сказать, – умоляюще проговорила Бити, – не надо, чтобы все девочки приходили. Понимаешь?
– Я, да ты, да Кэсси, ну и, конечно, малыш Фрэнк. А больше никого и не будет.
– Ладно, я позову его, – пообещала Бити.
– Ур‑а‑а! – подпрыгнула от радости Кэсси.
Фрэнк, до сих пор висевший у нее на плече, выскользнул из‑под руки. Марта подалась вперед, пытаясь поймать его, но не успела. Бити выпростала руку, но тоже – мимо. Фрэнк приземлился носом в ковер.

4

Вначале Бернард Стоукс слегка покраснел от смущения. Не слишком ловкий в светских беседах, он постепенно разогревался. Как и обещала Марта, были поданы сэндвичи с колбасным фаршем и соленьями, чай, свежий салат и помидоры из теплицы Олив, – да и сама Олив явилась. Заняла место за столом и Аида. Между тем, по чудесному совпадению, зашли старые девы Эвелин и Ина с блюдом маринованной свеклы. Юна принесла дюжину яиц с фермы, Бити без единого слова взяла их и поставила варить – только тут она улучила минуту, чтобы упрекнуть Марту, в очередной раз наполнявшую чайник:
– Мам, ну я же просила!
– Я ничего не говорила, – прошептала Марта, пряча за широкой спиной этот обмен репликами от других дочерей. – Это, наверно, Кэсси.
Но Кэсси тоже ничего не разболтала. В этом не было необходимости. Просто Олив увидела, как Бити крахмалит блузку. Юна заметила, что Марта протирает лучшую посуду. Это было все равно что разослать приглашения, отпечатанные на тисненых карточках. Разумеется, узнали о предстоящем визите и Аида, и Эвелин с Иной. В конце концов, речь шла о том, подходит ли парень нашей Бити.
Бернард пришел в туфлях, начищенных до блеска, его румяное лицо сияло чистотой. Каштановые волосы были зачесаны на одну сторону с какой‑то неимоверной тщательностью, усердно приглажены водой и расческой. Его впустили в дом, торопливо провели через залу – он успел лишь бросить взгляд на старика, сидевшего в кресле с высокими подлокотниками и читавшего газету. Старик, не отрываясь от чтения, махнул рукой. И дальше, в глубь дома. Его усадили во главе стола – почетный гость. Со всех сторон за ним ухаживали заботливые женские руки.
И правда, с того дня, как из Дюнкерка в обгоревших лохмотьях вернулся Уильям, а Олив упала в обморок, в дом еще не входил ни один молодой человек. Но людей не хватало, отпуск был короткий, и вскоре Уильяма снова вызвали на службу. Ровно через пять лет Уильям все еще был в Германии, в составе победоносных оккупационных сил. Но до возвращения в армию он успел оставить Олив подарочек из Дюнкерка: здоровенькую девчушку, которую назвали Джой, – теперь ей было четыре года и три месяца.
Тем временем Бернард говорил и потихоньку привыкал к тому, что на него нацелены восемь пар глаз: Марта глядела приветливо и беспристрастно, Аида – украдкой, недоверчиво, у Эвелин и Ины глаза бегали, у Олив взгляд был влажный, искренний, у Юны – веселый, даже насмешливый, у Кэсси – ластящийся, а у Бити – мрачный и защищающий. В ответ Бернард разговорился:
– Отстраивать заново надо, понимаете, восстанавливать. Смотреть на это как на благоприятную возможность. То есть с городом, конечно, случилась жуткая беда, но посмотрите – трущобы убрали. Теперь нужно подумать о том, чтобы построить приличные дома для трудящихся.
– Еще хлеба с маслом, Бернард?
– Возьмите еще салата, Бернард. Бити вроде говорила, вы собираетесь стать аркитехтором.
– Очень вкусно, миссис Вайн. Да, я очень хочу стать архитектором. В нашем городе нужно многое построить.
– А ведь наверно… – заговорила Аида, – там, поди, кучу экзаменов сдать надо?
– Да, вы правы. И я надеюсь, что сдам их и поеду учиться.
– Так все просто? – удивилась Аида. – Не знала, что так все легко.
– Чайку подлить, Бернард?
– Да, спасибо. Теперь простым людям открываются новые возможности. Вот увидите. Вы, наверное, слышали, о чем говорят демобилизованные. Хотят выбрать лейбористское правительство. Нам нужно построить государство, которое годилось бы не только для наших героев, но и для их детей.
– Сначала нужно вышвырнуть всю эту компашку, – сказала Юна.
– Нельзя так поступать с мистером Черчиллем после всего, что он сделал, – возразила Аида.
– А мы, черт возьми, поступим! – воскликнула Бити, глаза ее блестели. – Сгоним старую вонючую жабу с навозной кучи!
– Ну, ну, попридержи язык! – вмешалась Марта. – Бернард не для того к нам пришел, чтобы ругань слушать. Но Бити права. Надо новых выбирать, надо.
– Не беспокойтесь, миссис Вайн. Женщины, острые на язычок, в моем вкусе.
– Но не в моем, – сказала Эвелин.
– И не в моем, – присоединилась к ней Ина.
– Я хочу сказать, что для таких, как мы, возникают новые возможности. Возьмем, например, вашу семью. Спасибо, миссис Вайн, достаточно фарша. Вы же соль земли, если можно так выразиться. И такие девушки, как Бити, достойны лучшей жизни, как и другие. Она многого может достичь.
– Аркитехтором, – повторила Олив. – Это же здорово!
– Аркитехтором, – в восхищении подалась вперед Кэсси. – Ты только представь себе, Бити, выйдешь за аркитехтора!
В повисшем молчании слышно было, как Бернард перестал жевать лист салата. Марта пришла ему на помощь.
– Кэсси, дурочка, он не свататься пришел, а на ужин. Еще свеклы, Бернард?
Но не тут‑то было.
– Какая там свекла, мама, он и так весь красный, – сказала Юна.
Кэсси расхохоталась, как гиена, а за ней и все остальные – все, кроме Бити, которая пробормотала сквозь зубы:
– Боже! – Но никто ее не услышал.
Они смеялись все безудержнее – от этого могло даже стать немного не по себе. Бернард только улыбался во весь рот и переводил взгляд то на одну, то на другую из шестерых смеющихся сестер. А Марта, широко разведя руки в стороны, как бы говорила ему: «Ну, видишь, что тебя ждет?» Бернард достал носовой платок и вытер лоб, теперь уже и сам посмеиваясь. А Марта думала: «Да‑да, готовься».
Со стола убрали, скатерть свернули. Может быть почувствовав, что Марта про себя уже вынесла вердикт, все сестры без слов, решительно, словно соблюдая какой‑то обряд, засобирались. Бити улыбнулась Бернарду, и Бернард улыбнулся ей в ответ – он понял, что это самая подходящая минута, чтобы уйти. Но когда она помогала ему надеть куртку, а сестры торопливо убирали посуду, случилось нечто неожиданное.
– С удовольствием попил с вами чаю, миссис Вайн, – сказал Бернард. Он держался с некоторой церемонностью, как политик на собрании. – Жаль, что я так и не познакомился с господином, который сидит в зале.
Все сестры разом замерли и уставились на него. – Полагаю, это мистер Вайн, – продолжал Бернард, стряхивая с плеч перхоть – спасу от нее нет.
Они молчали, пока Марта наконец не сказала:
– Из мистера Вайна слово вытянуть – потрудиться надо.
– Ну, когда я вошел, он помахал мне рукой.
– Правда?
– Полагаю, это и был мистер Вайн?
От пронзительного взгляда Марты Бернарда пробрала дрожь.
– Ты видишь! – вскрикнула Кэсси. – Видишь!
Она бросилась к Бернарду, взяла его за руку и крепко поцеловала в губы.
Бити оттащила его от сестры к двери.
– Бернард, идем, на автобус опоздаешь! – Ей даже пришлось повысить голос. Он застыл как загипнотизированный. – Бернард!
Она вытолкала его за дверь, а Марта и шесть дочерей остались. Они прибрались, вымыли и вытерли посуду, подмели пол, поставили стулья куда положено и ушли, ни словом не обмолвясь о происшедшем. Они на эти темы никогда не говорили. Не принято у них было.
Только Юна заметила, вытирая кухонный стол:
– А ведь так хорошо все шло…

5

– А говорили, жить лучше станет. – Кэсси поморщилась: малыш Фрэнк потянул ее за сосок. – Все ведь уже кончилось. Обещали – рыбий жир у нас будет, апельсиновый сок – ну и где это все?
Марта, сгорбившись, чистила над раковиной морковь.
– Захотят, еще лет десять продержат нас на голодном пайке. Может, еще и хуже будет, пока лучшей жизни дождемся.
– Мам, когда Уильям приедет, нужно будет на стол накрыть. Как ты думаешь, может, он еще одну двоюродную сестричку или братика Фрэнку сделает? Как Джой, когда из Дюнкерка приезжал.
– Дурочка ты, Кэсси. Откуда мне знать?
– Ай! Фрэнки! Мам, у меня соски потрескались и болят! Наверное, пора начинать кормить из бутылочки.
– Я так легко вас не бросала. А вас семеро. Мне надо было железные груди иметь. Да еще мастит – от близняшек‑то. Никогда кормить не бросала. Груди для этого Бог и создал, а не для того, чтоб парни на танцульках глаза таращили, как вы, наверно, думаете.
– Мам, а этот Бернард у меня груди разглядывал. Глаз оторвать не мог.
– Так они ведь – самое большое, что у тебя есть. Сама‑то малявка.
– А я бы не прочь, чтоб он меня полапал.
– Бесстыдница ты, Кэсси, бесстыдница.
– Не, мам. Я на это не пойду! С Битиным парнем – никогда! С мужиком моей милой сестренки – ни за что, ты же знаешь. Но ведь как приятно – идешь по улице и знаешь: можешь выбрать кого хочешь – любого, только подмигни да пальцем помани, и он пойдет за тобой. Их так легко цеплять. Такую власть в себе чувствуешь!
Марта обернулась и ножом, которым чистила морковку, ткнула в сторону Фрэнка:
– И вот что из этого выходит.
– А разве оно того не стоит, мам? Я люблю моего крошку Фрэнка. Он особенный. Ты ведь это знаешь, мам?
– Кэсси, у тебя не все дома. С соображалкой у тебя плохо. Чудная ты.
– Семья у нас чудная, мам.
Семья и в самом деле была чудная – начиная с Марты и ее гостей‑призраков. Затем старшая дочь Аида, которая вышла замуж за человека, похожего, по общему мнению, на ходячий труп. Затем близнецы – старые девы Эвелин и Ина, столпы спири‑туалистской церкви, они постоянно устраивали и протоколировали сеансы медиумов, людей с особыми способностями, ясновидящих, гадалок и прорицателей. Потом Олив, которая плачет по поводу и без повода, и Юна, из которой слезу не выжмешь, да Бити, с кулаками встающая на защиту какой‑нибудь умной идеи, да Кэсси, которая в толк не могла взять, как это у людей нет крыльев и они не умеют летать.
У Бернарда и всех других мужчин, привлеченных чарами девиц Вайн, были основания призадуматься, прежде чем совершить решительный шаг. Потому что, женившись, они действительно попадали в странную компанию. Правда, Марта такие разговоры пресекала. Все семьи странные, утверждала она, просто некоторые чуднее других. Если хорошенько приглядеться, у всех свои загадочные истории, сумасшедшие тетки на чердаках и скелеты в подвалах. Нет семей без причуд. Но хоть она так и говорила, все девушки Вайн чувствовали, что в их семье есть что‑то не вписывающееся ни в какие рамки – совсем не так, как у безмятежных Джексонов, что живут на той стороне улицы, или у тихой соседской семьи Карпентеров. То есть так было до войны.
Война всех выбила из колеи, и Вайны на общем фоне долго казались обычными людьми, чуть ли не нормальнее других. Но теперь, когда в небесах снова воцарялся мир и тени войны отступили, причуды и странности этой семьи начинали снова бросаться в глаза.
И следовало признать, что чуднее и страннее всех была Кэсси.
– Жалко, что ты не знаешь ни фамилии его, ни номера жетона, – сказала Марта, имея в виду отца Фрэнка.
Кэсси зачала после того, как одним душистым августовским вечером сходила на танцы, устроенные для американских солдат, отправлявшихся на фронт помогать Третьей армии генерала Паттона  наступать на Париж.
– Он погиб, мама. Я же тебе говорила. Я почувствовала, когда он умер.
– Не можешь ты этого знать. Никто этого знать не может.
– Нет, знаю.
Кэсси тогда определенно что‑то почувствовала. Это было как удар под дых одетым в броню кулаком – в это время она гладила свое прелестное голубое платье. Это платье было на ней в тот вечер, когда она встретила отца Фрэнка, – его тоже звали Фрэнк, а потом они лежали с ним в поле. От удара она согнулась пополам над гладильной доской. Не зная, что уже носит в себе Фрэнка‑младшего, будто в свете молнии увидела, что Фрэнк‑старший получил пулю в живот и что думал он о ней, и о ее голубом платье, и о той единственной нежной ночи на английском лугу. Она знала это наверняка, как если бы услышала об этом по радио или получила телеграмму из Военного министерства. Она крутила ручку настройки приемника, пытаясь наткнуться на новости, но, конечно, сообщалось только о самых главных событиях – о том, что Сену почти одновременно перерезали выше и ниже Парижа – как пуповину.
И конечно же, не могло быть и речи о какой‑то телеграмме из Военного министерства. Любовные связи, не освященные браком, там не учитывались. Никому бы и в голову не пришло отправить телеграмму о чьем‑то сердечном друге, и уж тем более об участи американского солдатика с вечной жвачкой во рту, лишь потому, что он провел с девушкой одну ночь. Дело не в том, что Кэсси нужно было такое извещение, она считала, что оно ей полагается.
Когда той ночью, в поле, все было кончено, подвыпивший Фрэнк‑старший заплакал. Он не в первый раз был с девчонкой – почти ровесник Кэсси, он уже приобрел некоторый опыт дома, в Бруклине. Он был страстным любовником: ласкал груди Кэсси языком и губами, почти как Фрэнк‑младший, когда его кормишь. Только сосок тогда еще не потрескался и не было этой жалящей боли. Но, спустив в нее семя, он заплакал о том, что скоро потеряет ее навсегда, а может быть, о том, что ему никогда больше не быть с девчонкой. Кэсси часто потом думала: а может быть, и сам Фрэнк уже знал, что его ждет?
Из‑за того, что случилось с Фрэнком, а еще больше после страшной ночи массированных бомбардировок за четыре года до того – когда Ковентри был разрушен бомбами «Люфтваффе», – секс стал для Кэсси чем‑то вроде магии. Одно то, что после него рождались дети, было для нее изумительным и убедительным примером волшебства. Другая бы всплеснула руками, узнав, что опять некстати забеременела, а Кэсси лишь еще раз убедилась, что существуют удивительные силы, увидела еще один луч света в темной вселенной. Она не задумывалась о том, что о ребенке нужно будет заботиться, что, раз родила, надо будет кормить его, добывать средства. Но тем самым, в отличие от своих сестер, она, казалось, жила в мире, свободном от вины и тревоги, где прошлое и будущее – лишь второстепенные подробности, парящие над переливающимся радугой пузырьком настоящего.
Секс и волшебство перемешаны, это она знала наверняка. Только вот она владеет этим волшебством или оно ею – на этот вопрос не было у нее ответа. Ни с матерью, ни с сестрами об этом не поговоришь. Она пыталась, но ей отвечали такими взглядами, будто у нее выросла вторая голова. Она очень надеялась, что малыш Фрэнк вырастет умным и объяснит ей сам. Когда он подрастет, она расскажет ему о Фрэнке‑старшем столько, сколько ему нужно знать. И еще она расскажет ему о том, что с ней случилось в ночь бомбежек. Он ей поверит и все про все объяснит. Он сможет ответить на эти трудные вопросы, потому что сам родился от волшебства. Его дух вошел в ее чрево как раз в тот миг, когда его отец получил пулю в живот где‑то у реки Сены во Франции, а может быть, тогда же произошло и зачатие. Так же и другой ее ребенок – которого она отдала на ступенях банка – вошел в ее чрево в ночь страшного налета.
Все было так просто, но вдруг все усложнилось.
Малыш Фрэнк обладал особыми способностями. Это ей уже было ясно. Он отвечал ей таким взглядом, будто что‑то знал. Как будто у него душа старика. Кэсси пристально всматривалась в других детишек, пытаясь увидеть, не омывает ли и их тот же золотисто‑фиолетовый свет, – и не видела его. Она возилась и играла с ними, целовала их только для того, чтобы получше рассмотреть, понять – не видят ли и они потусторонний мир, как Фрэнк. Нет, не видят. Она вглядывалась в их глаза – не сверкнет ли в них что‑то похожее, может быть, и они понимают. Нет, ничего они не понимают, даже самые хорошенькие.
Конечно, она следила за тем, чтобы ни словом не намекнуть на это другим матерям, – не дай бог заподозрят, что она в чем‑то выше их. В конце концов, какая мать не считает своего дитятю особенно талантливым и одаренным? Но это было совсем не то, что знать. У Фрэнка был дар. Он уже многое успел показать. Все было ясно. Впрочем, Кэсси обычно недолго предавалась таким мыслям, сразу начиная думать о чем‑то другом, но верила в них непоколебимо.
– Мам, ну и как тебе Бернард? Только правду говори. Я видела: ты на него смотрела, когда все разговаривали. Раздумывала все чего‑то, я видела.
Марта вытерла руки полотенцем и осторожно опустилась в кресло у камина, под часами.
– Все, покормила? Ну‑ка, дай мне Фрэнка на минутку. Подержу его, а ты мне стаканчик портера налей.
Марта каждый день выпивала по маленькой бутылочке густого черного крепкого портера. Другого спиртного, кроме привычного эля в бутылке с золотой этикеткой, она не пила. Пробка отскочила, и Кэсси очень осторожно налила пиво, так, чтобы пены было в самый раз. Удерживая довольного малыша Фрэнка левой рукой, Марта взяла стакан и, сделав маленький глоток, удовлетворенно зачмокала губами.
– По мне, неплохой парень, хотя кое‑что мне не понравилось. Во‑первых, чистенький, как медный таз. Потом, у нашей Бити не голова, а парламент, так, значит, и он должен быть умный. Правильно? Бити с тупицей, поди, жить не станет. Да и на вид ничего, правда, не такой красавец, чтоб все девки‑распутницы, вот как ты, на нем висли.
– Мам!
– Но только ежели ему что в голову втемяшится, умрет, а свое возьмет – он из таких. Аккуратный – дальше некуда. Все у него по полочкам разложено. Знает, чего хочет, и жизнь у него расписана аж до могильного камня.
– И чего в этом плохого?
– А то плохого, Кэсси, что жизнь все эти планы порушит. Подножку поставит и стол опрокинет, не успеешь накрыть, а такие, как Бернард, в толк этого не возьмут. Уж такие они расхорошие, даже не знаю.
– А мне показалось, славный он человек. Марта осушила стакан.
– Спору нет. Дай Бог, чтоб не сильно славный он был для Бити нашей.
– Мам, можно у тебя в ногах посидеть?
– Тебе сколь годков, доча? Ну, давай иди ко мне.
Кэсси опустилась на ковер и прижалась к коленям Марты. Прикурила две сигареты и одну дала матери. Фрэнк мало‑помалу заснул на руках у Марты. Оранжевый огонь, мерцая, пылал в камине.
Две женщины молча курили и смотрели в огонь. В нем пошевеливались угольки.
– Мам, а ты ведь знаешь, что Фрэнк наш особенный?
– Кэсси, все малыши особенные. Все детки. И все матери так думают.
– Мам, я не просто так говорю. Ты знаешь, о чем я. Он не такой, как все.
– Кэсси, не стоит ждать от паренька чего‑то уж эдакого. Не надо.
– Ладно, мам.
Угольки в камине опять пошевелились.

6

Кэсси нельзя было назвать плохой матерью. Она никогда не выходила из себя, забывалась порой, но всегда знала: прежде всего малыш Фрэнк, а потом уже сама она. Любовь обильно сочилась из нее, как материнское молоко, и с жадностью выпивалась. Марта как‑то сказала, что Кэсси слишком охотно подставляет Фрэнку грудь, даже когда ребенок явно перекормлен.
В годы, когда вид матери, кормящей грудью, считался нарушением общественного спокойствия, Кэсси с радостью обнажала на удивление полные молоком груди перед просящими губами Фрэнка в любое время и в любом месте. В парке, в автобусе, в кафе, перед ранеными солдатами и летчиками. Она выставляла наружу розовый сосок, давала сомкнуться вокруг него губам сосущего малыша, не прекращая беседы. Окружающие смущались. Однажды, когда она пила чай с Бита в «Лайонз‑Корнер‑Хаузе» в верхней части города, пожилой господин пожаловался на нее владельцу. Солдаты, возвращающиеся с фронта, не должны такого видеть, возмущался он.
Кэсси, не понимая, о чем шум, так и сказала:
– Тут город до последнего кирпича разнесли, а он на сиську глянул и вот‑вот в обморок хлопнется.
Хозяин сжал руки под посудным полотенцем и умоляюще посмотрел на Бити.
– Мы уже уходим, – пробормотала она, допивая чай.
– Разве? – удивилась Кэсси.

Проблема Кэсси, если это была проблема, состояла в том, что ей было все равно, что о ней думают. Не то чтобы она была бесчувственной, самонадеянной или себялюбивой. Дело в том, что Кэсси ни малейшего удовольствия не находила в том, чтобы кого‑нибудь оценивать. Если кто‑то совершал что‑нибудь, по общему мнению, позорное, ей было интересно, но с ее стороны не было ни капли осуждения. Раз так случилось, значит, так тому и быть. Человек не может сам управлять своим поведением, над ним властны лишь такие силы, как ветер или война.
Но иногда это оборачивалось неприятностями. Бывало, выбежит за сигаретами и, разговорившись с кем‑нибудь, бросит Фрэнка на несколько часов без присмотра. Забывала поменять ему пеленки. Шла на танцы, не подумав о том, кто посидит с Фрэнком. Ее беспечность проявлялась по‑разному.
– Кэсси! Кэсси, а ну‑ка поди сюда! – однажды в ярости позвала ее Марта. – Откуда у ребенка ожог на ноге?
Кэсси залилась слезами.
– Мам! Я с ним сидела, вот и все. А он мне спать не давал всю ночь – зубки режутся, и я так устала. Курила да и задремала, ну и сигарета ему на ножку выпала…
Она положила голову на стол и зарыдала.
– Ремень по тебе плачет, ей‑богу.
– Знаю, знаю. – И она еще долго всхлипывала, пока не выплакалась.
Кэсси нельзя было доверять.
За двадцать лет Марта убедилась, что Кэсси совсем не порочная девчонка. Просто она с причудами и глупенькая. Свободная душа, ни в чем не укорененная. У всех ее шестерых сестер головы так прочно сидели на плечах – шеям впору задеревенеть, и удивительно было, что Кэсси на них не похожа. Хотя Кэсси и не была самой хрупкой из сестер – эту нишу заняла Олив, – Марта всегда считала Кэсси недоростком. Мозги у нее не доросли – она часто так думала, но вслух никогда не говорила.
В общем, поначалу было трудновато. На Кэсси нельзя было положиться – она не могла, как говорила Марта, как следует доглядеть за ребенком. Она всегда витала в облаках, за ней самой нужен был глаз да глаз. В том‑то и дело: в Кэсси навсегда осталось что‑то от ребенка. Поэтому Марте досталось больше забот; она не думала, что ей столько придется заниматься Фрэнком. Но ей хватало благоразумия позволять Кэсси время от времени пропадать, бегать на танцы, бродить где‑то. Она знала: нужно ублажить какого‑то демона в голове дочери, и тогда ей можно будет больше доверять, по краИней мере до очередной выходки.
Бити тоже изрядно понянчилась, пока не пришла пора ей уезжать. Хотя это она в свое время устроила, чтобы Фрэнка отдали в чужие руки на ступеньках Провинциального банка, Бити полюбила малыша и взяла на себя больше, чем ей полагалось. Она и Бернард часто и охотно сидели с ребенком. Средства у обоих были скромные, и, если Кэсси хотелось пойти потанцевать, а Марте сыграть в вист или, что бывало реже, сходить на женские посиделки в «Салютейшн‑Инн», они рады были побыть вдвоем, пока Фрэнк спал наверху.
Бернард всех удивил. Он менял пеленки. Он делал это чуть ли не с удовольствием и не считал это немужским занятием.
– Брезговать такими мелочами – вот это не по‑мужски, – говорил он, соскребая коричневато‑желтые следы кала с ягодиц херувимчика Фрэнка, присыпал тальком и умело заворачивал его в свежую, чистую пеленку. – Да я просто хочу уметь все это делать – мало ли, может быть, и мы однажды сподобимся… Все обязательно переменится, – уверял Бернард. – Если женщины начнут работать, а иначе и быть не может – рабочей силы не хватает, – то нельзя, чтобы они и на работу ходили, и весь дом на себе везли, так ведь? Мы, мужчины, должны тоже в этом участвовать. Все переменится – абсолютно все.
Бити краснела. Марта поднимала бровь – вот это мужик.
– Он что, коммунист? – как‑то спросила Марту Юна, услышав его очередную речь.
– Не знаю, кто он, – ответила та. – Только он не овца, вот что.
Юна, жившая в деревне с мужем‑фермером, поняла мать.
– А он случайно не атеист? – полюбопытствовали близнецы‑спиритуалистки Эвелин и Ина.
– Кто бы он ни был, силища в нем чувствуется, – сказала Марта, чтобы они успокоились.
Кроме того, она сообщила Олив, что он знает счет деньгам, серьезной Аиде сказала, что он очень любит учиться. Кэсси ей не нужно было ничего говорить – та не только никого никогда не судила, но с самого начала обожала Бернарда. Кэсси хотела, чтобы малыш Фрэнк вырос таким же, как Бернард.
Но кем бы он ни был – овцой, коммунистом, безбожником, – он поступил в Школу профсоюзов. А за ним и Бити. Оба они усердно учились, успевая сидеть с ребенком, и оба были приняты в оксфордский Рескин‑колледж . Бернард собирался заниматься архитектурой, в которой он и так уже поднаторел, а Бити – английским языком.
Марта страшно скучала по ним.
Фрэнку к тому времени было почти три года, и без Бити Марте было нелегко справляться с ним. Артрит то отступал, то снова одолевал ее, Кэсси время от времени становилась ненадежной, и Марта решила потребовать обещанного. Она объявила сбор.
Когда Марта объявляла сбор, приходили все. Ради «сходки», как выражалась Марта, все дела откладывались на потом. Сходка немногим отличалась от обычной воскресной встречи сестер, которые и так уйму времени проводили в материнском доме, – только еще предполагалось, что придут и мужья, в том числе и будущие. Никто не пропустил ни одной сходки и не пытался отговориться.
Угощение к ужину в воскресенье сходки находилось без труда: каждая сестра приносила свое. Аида пекла два больших пирога с солониной; Олив несла вареную картошку, свежий салат, помидоры, сельдерей и зеленый лук из овощной лавки, которую они держали с Уильямом; Юна приходила со сваренными вкрутую яйцами, сливками и сыром с фермы, а двойняшки пекли оладьи. Кэсси в кулинарных делах доверялось только намазать хлеб маслом. В те времена, когда многие еще жили на пайках, это был настоящий пир.
Как и на всякой предыдущей сходке, трудно было всех рассадить. Кроме сестер, нужно было найти место для супруга Аиды – Гордона, мужа Олив – Уильяма, и Тома – мужа Юны. Кроме Джой, подарка, полученного Олив из Дюнкерка, была еще вторая ее дочь, Грейс, на год младше Фрэнка, и недавно подоспевшая Хоуп. Всюду девчонки, в стране, которой, говорят, нужны мужчины. Затем Кэсси с Фрэнком. Бита, которая училась в Оксфорде, получила разрешение не приезжать на сходку, но все равно явилась и, конечно, взяла с собой Бернарда. У соседки, миссис Карпентер, позаимствовали стулья с жесткими спинками. Обеденный стол перенесли на кухню и уставили едой. Каждый мог взять там тарелку и позаботиться о себе, а есть можно было с колен в гостиной.
Трехлетний Фрэнк плыл сквозь шум и беспорядок сходки, как житель молниеносно захваченного чужестранцами города. Особенно внимательно и даже придирчиво он рассматривал мужчин.
У дяди Уильяма брови находились в постоянном полете. На семейные дела он посматривал с сонным недоверием. То, что он оказался отцом трех девчушек, хозяином зеленной лавки, при жене, которой было никак не справиться со своими чувствами, пришибло его почище, чем ужасы, виденные им в Дюнкерке. А вот муж Юны, фермер Том, подмигивал Фрэнку и убедительно свистел разными птичьими голосами. А еще он умел неожиданно извлечь из кармана или из‑за уха у Фрэнка пакетик мятных леденцов в полоску или лимонных карамелек. Том хорошо ладил с детьми, а вот Бернарду, как он ни старался найти ключ к детскому сердцу, это не удавалось. Бернард усаживал Фрэнка себе на колени и задавал ему такие вопросы:
– Ну, молодой человек, как ты думаешь, какое будущее ожидает этот прекрасный город?
Но неважно, что Бернард не находил общего языка с детьми, – Фрэнка всегда привлекало и опьяняло присутствие мужчин в доме. Он был в восторге от их громких голосов и не боялся их. Ему было любопытно, почему они скупее на улыбку, чем женщины. Он любил слушать, как они смеются – с хрипотцой и раскатами. Их запах ему тоже нравился.
Кроме дяди Гордона. Его запах был Фрэнку совсем не по душе. И в самом деле, другого такого, как Гордон, трудно было сыскать.
– Как увижу его, так он все больше на мертвеца похож, – поделилась однажды Марта с Кэсси.
Это было правдой. Болезненно‑желтая кожа, тонувшая во впалых скулах, была будто наклеена на череп, как китайская рисовая бумага, на которой четко вырисовывалась каждая складка и выпуклость головы. Сходство с черепом подчеркивалось почти полным облысением. Фрэнк, который в то время учился счету, рассмешил всех, попытавшись посчитать волосы на голове у Гордона. Откуда‑то из‑под правого уха через макушку у него были прилизаны девять жирных седых прядей, обрывавшихся прямо над левой бровью. Когда Фрэнк начал подсчет, Гордон ухмыльнулся и, к несчастью, обнажил два ряда пожелтевших колышков, от которых далеко вглубь уходили красные десны. Увидев эту жуткую ухмылку, Фрэнк отпрянул и прекратил счет.
Гордон выставлял напоказ провалившиеся десны всякий раз, когда начинал говорить. И каждый раз сначала он протяжно поскуливал, будто в тисках запора, скованный героической борьбой с самим собой в попытках облечь в слова свою мысль.
– Гордон, еще кусочек пирога с солониной?
– Э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э, мм, в принципе, можно, правда, я не…
Было у него еще приводившее всех в бешенство обыкновение не заканчивать фразу.
– Может, тогда сэндвич с сыром и солененьким огурчиком?
– Э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э, ну, мм… ну, хорошо бы, оно бы, конечно, мм…
Новый в доме человек, как это было в свое время с Бернардом, а до него с Уильямом, выжидающе подавался вперед, любезно предоставляя Гордону время договорить до конца. И ждал. Но напрасно. Гордон в каком‑то ужасе выпучивал глаза и растягивал губы над убегающими деснами, как будто эта досадная пауза так же поразительна для него, как и для других. Марта и ее дочери обычно просто перепрыгивали через такую расселину, совали ему в ледяную руку тарелку или чашку и продолжали разговор.
– Гордон, чаю?
– Э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э, мм, ну, не то чтобы…
– Ну, на, держи. Кэсси, отрежь‑ка еще пару кусочков черного хлеба.
Но череп, повисшие в воздухе фразы и даже десны, бежавшие прочь от зубов, – это все еще куда ни шло. Больше всего Фрэнку было не по себе от запаха. От Гордона странно пахло. Отдавало жидкостью для бальзамирования и чем‑то еще, менее уловимым. Возможно, в жидкость для бальзамирования попало немного мертвечины.
После ноябрьских налетов на Ковентри в 1940 году, когда погибли сотни людей и больше тысячи было ранено, Гордона призвали на вспомогательные работы в похоронное бюро. До войны он служил в швеИном цехе, но, поработав на очистке города после бомбардировок, он увлекся. ШвеИное дело все больше переходило в руки к женщинам, и, хотя он оставался бригадиром на ткацкой фабрике, теперь он, кроме этой работы, еще и готовил покойников к отправке в городской крематорий, и это занятие, по‑видимому, приносило ему больше радости.
Марта отказалась вверить Фрэнка попечению Аиды и Гордона, хотя они были первыми на очереди. Может быть, когда‑нибудь его и придется оставить под их присмотром, но пока она не решалась отдать мальчика серьезной и мрачноватой Аиде (у нее самой детей не было, и от этого она всегда испытывала некоторую горечь) и живому трупу, каким был ее муж. Нет, если искать помощи, то только не у них.
Наконец снедь была уничтожена, и Марта, по своему обыкновению не двигаясь с места, стала дожидаться, когда воцарится тишина. Кажется, только дети удивились, что все вдруг замолчали сами.
– Вы все знаете, зачем я вас позвала, – сказала Марта.
Да, им это было ясно. Кто‑то смотрел на Марту. Кто‑то, вроде бы не собираясь гадать, внимательно рассматривал чайнки на дне чашки. Фрэнк понятия не имел, что речь пойдет о нем. У Кэсси был подавленный вид.
– В общем, как я вам говорила, что касаемо мальца, нам всем придется по очереди за ним ходить. Может, можно было и получше что придумать, но семья у нас всегда была дружная, – при этих словах послышался одобрительный шепот, – и, как бы там ни было, дружной и остается, и видимся мы часто, – снова шелест одобрения, – только вот нынче что‑то суставы у меня расшалились, да еще Бити учиться уехала, короче, мне нужна помощь, вот что я хочу сказать. Вопрос в том, кто будет помогать. Вы все небось станете говорить, что заняты тем да этим, так я вот что скажу. Все по очереди будете его воспитывать, как бы там ни повернулось. Обещали – делайте. Но я так думаю – Фрэнку надо в дом, где мужик есть. Вы же видите, как он к мужчинам тянется, и так три года с лишком среди юбок и все такое. Так что для начала скажу, что двойняшки наши потом его возьмут, не сейчас.
Эвелин и Ина, казалось, почувствовали вину и облегчение одновременно.
Встал Бернард. Он заложил палец под отворот пиджака – наверное, так он начинал выступления на политических митингах.
– Мы говорили об этом с Бити, миссис Вайн, – произнес он так, будто обращался к слушателям, столпившимся вокруг импровизированной трибуны. – И мы оба готовы взять его в любое время. Когда скажете.
– Ну, это дурость, конечно, – сказала Марта. – Вы ведь друг от дружки отдельно живете, в разных норах.
Бернард залился краской.
– Мы думали об этом. Может быть, мы переедем. В коммуну под Оксфордом.
– В коммуну! – воскликнула Аида. – Что‑то не нравится мне это.
– А что это такое, коммуна? – полюбопытствовал Том у Юны. Она лишь пожала плечами.
– Там живет вместе много замечательных людей, – с блеском в глазах сообщила Бити. – И дети там есть. Лучше и не придумаешь!
Марта подняла руку:
– Вы оба ребятки хорошие. Только вам об учебе думать надо. Не волнуйтесь, и ваша очередь придет, когда устроитесь как следует. А пока что о вас речи нет. У Уильяма и Олив и так с их девчоночками забот хватает. Остаются Юна с Томом и Аида с Гордоном.
Аида, Гордон, Юна и Том потупили взоры.
– Но постойте, – Бернард едва себя сдерживал, – а что сама Кэсси думает по этому поводу?
Все повернулись к Бернарду. Марта, нисколько не смутившись, посмотрела на младшую дочь:
– Кэсси.
По всей видимости, у Кэсси не было сил говорить. Глаза у нее наполнились слезами, нижняя губа выпятилась, как у ребенка. Она лишь покачала головой.
– Я так думаю, – продолжила Марта, – у Юны с Томом на ферме работы невпроворот, не до того им, не хватит у них на дите времени. Хозяйство надо поднимать, а ребенку внимание нужно. Так что пока не время. И так дел полно. В общем, не отдам я его вам, а то будет без присмотра, хоть вашей вины тут и нет. Значит, до Аиды очередь дошла.
Аида почесала коленку. Гордон растянул губы и в тревоге выпучил глаза, одарив собрание улыбкой мертвее мертвого.
Том три раза кашлянул и только после этого заговорил.
– Марта, не гони лошадей. Чего это у нас времени на него не хватит? Кто сказал?
Юна сидела вся красная.
– Мам, что ты такое говоришь? Внимания у нас на все и на всех всегда хватало.
– На вас двоих вся ферма. Коров надо подоить, покормить, да мало ли дел‑то? Не собираюсь еще забот на вас навешивать. Надорветесь.
Том негодовал:
– Подумаешь, на один рот больше стало бы.
– Но он же не свинья и не корова, Том! – воскликнула Олив.
– А то Том не знает! – вспыхнула Юна. – Он хочет сказать, что не станет он нам обузой, вот. И потом, ребенок будет у нас все время на свежем воздухе, вода и мыло – всегда пожалуйста, а что до внимания к нему, так нигде ему лучше не будет. И хуже, чем у других, у нас не будет. И места у нас хватает. И Кэсси может поехать к нам жить, а может здесь остаться, а на выходные к нам приезжать – как хочет.
Марта покачала головой и повернулась к Аиде:
– Ну, Аида, ты старшая, и я думала, ты первой будешь. Если я теперь Юне уступлю, ты обидишься. Что скажешь?
Аида с трудом скрывала облегчение.
– Ну, если Юна так настаивает, мы, пожалуй, подождем, да, Гордон?
Гордон рассудительно кивнул:
– Д‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а, это м‑м‑м…
– Я, правда, по‑другому устроить собиралась, когда вас звала, но, похоже, все уже решили. Кэсси, дай‑ка мне стакан пива, – сказала Марта.
Пробка слетела с бутылки – и делу конец.
Остальные, кроме детей, тоже взяли по бутылке коричневого эля. Решение было принято, и все вздохнули свободнее. Малыш Фрэнк сидел у Тома на колене, и вид у обоих был довольный. Бернард пересилил себя и сказал, что выбор правильный.
– Да, – тихо ответил Том. – Нами вроде того, как куклами, поиграли.
Кэсси заметно повеселела. Гости встали, и она помогала им одеться. Порешили, что Кэсси на выходных отвезет Фрэнка на ферму. Сестры со своими мужчинами выходили, а дверь им придержал Артур Вайн. Кэсси знала, что он весь вечер был в доме, в передней, но никому не показывался на глаза. Все проходили мимо него, но никто его не замечал. Только Кэсси послала ему воздушный поцелуй, когда вышел последний из гостей. Она была довольна и знала: значит, и он доволен. В конце концов, с Фрэнком все устроилось так, как Марта ей и обещала.

7

В среду на той же неделе Кэсси посадила Фрэнка в коляску и вышла с ним из дому. Марта не просто так решила переложить часть хлопот на плечи одной из дочерей. Ей приходилось нелегко. С каждым годом все сильнее становилась одышка, на все заботы ее не хватало. От осенней стужи у нее расшалились больные суставы. Держать Кэсси на близкой привязи было так же необходимо, как присматривать за малышом Фрэнком. Иногда Кэсси уходила с ним – тогда Марта отдыхала. Ей нужно было немного побыть одной и собраться с силами, которые ее покидали.
Она грузно опустилась в кресло и прикурила сигарету от огня в камине, но не успела выпустить дым после первой затяжки, как в дверь глухо постучали. Марта сунула дымящуюся сигарету в пепельницу, с трудом поднялась и, опираясь на палку, медленно двинулась к двери. Стучали уже громче.
– Да‑да, иду я, иду!
Она отдернула дверной полог и отодвинула засов.
– Мертвого разбудите! – проворчала она и наконец приоткрыла дверь.
И тут же пожалела о своих словах. Перед ней стоял мотоциклист. На нем были высокие сапоги, кожаная коричневая куртка и кожаные перчатки. Глаз и вообще лица Марте не было видно из‑за мотоциклетного шлема и очков. Рот его закрывала кожаная маска, свисавшая на ремешках с ушей.
Марта выглянула через его плечо на улицу. Мотоцикл стоял на дороге – не на обочине, что было бы вполне естественно, а прямо посреди проезжей части. На улице – ни звука.
– Не с худыми хоть новостями? – спросила Марта.
Мотоциклист не ответил. Он возился с маской, пытаясь сдернуть ее со рта. Ему не удавалось ухватить хлипкие ремешки пальцами в утепленных перчатках, и он стянул одну с руки. Марта заметила, что рука у него дрожит. Он еще поборолся с маской и наконец отчаянным движением сорвал ее с себя.
Одержав победу, он наклонился к Марте, она почувствовала на своей щеке его слабое дыхание.
– Что? В чем дело? – закричала она.
Мотоциклист только сглотнул – похоже, это было ему больно – и дотронулся до горла. Наконец с большим трудом ему удалось что‑то каркнуть, кажется, «Фрэнк». Марта не успела и слова сказать в ответ, а он уже шел по дорожке прочь от дома, снова натягивая кожаную маску. Не оглядываясь, он сел на мотоцикл, брыкнул ногой, машина завелась, и он с ревом умчался.
Марта, прихрамывая, вышла на улицу – не видно ли его? Но незнакомца и след простыл. Она окинула взглядом улицу. Никого, кто мог бы подтвердить то, что она сейчас видела. Вернувшись в дом и плотно задвинув засов, она направилась в гостиную. Оставленная в пепельнице сигарета потухла. В камине краснели угольки. На стене качался маятник часов.

Кэсси вернулась около половины пятого, она пешком прошла до центра города и обратно. На Бродгейте теперь расположилось множество временных лавчонок, и Кэсси была вся под впечатлением Новой моды. За последние пару лет страну с легкой руки Кристиана Диора  покорили женские формы, срисованные с песочных часов: бюст, талия, бедра. Кэсси с ума сводили накладные плечи, осиные талии, юбки колоколом. Заместитель министра торговли Гарольд Вильсон  в своем выступлении по радио отозвался о Новой моде как безответственной, легкомысленной и расточительной, так как она поглощает тысячи ярдов лишнего материала. Но, как заметила Кэсси, на танцах заместитель министра торговли на фиг никому не нужен.
Однако все менялось, и пусть правительство еще не доросло до Новой моды с ее юбками‑воронками, зато оно проявляло больше передового духа в других сферах. Отменили карточки на хлеб. Создали Государственную службу здравоохранения.
– Мам, глянь!
Кэсси получила причитавшийся ей бесплатный апельсиновый сок и рыбий жир для Фрэнка. В послевоенные годы государство старалось обеспечить маленьких детей лучшим пайковым питанием.
Марта бросила взгляд на сок и рыбий жир.
– Вот и хорошо, – сказала она. – Чудненько.
– Мам, ты как себя чувствуешь?
– Кэсси, мы тетю Берту навестить собирались, помнишь? Ну, так тебе с Фрэнком не надо идти.
– А что? Что‑то случилось?
– Я сама схожу, а вы дома оставайтесь.
– Мам, я так хотела к ней пойти. Да и Фрэнк может ее так и не увидеть – вдруг она помрет?
– Не спорь со мной, Кэсси. Я устала, мне сейчас не до этого. Не пойдешь, и все тут.
Кэсси не стала спорить.
Бац! – встала на стол бутылка рыбьего жира. Бамс! – последовала за ней бутылка апельсинового сока. Хлоп! – упала на стул сумочка Кэсси. Бум! – хлопнула дверь, и застучали по ступенькам каблучки. Шуму было наделано порядочно, губки надулись – но никаких споров.
Все эти годы двоюродная тетушка Берта была очень добра к Кэсси. Ей было уже под восемьдесят, и недавно она захворала. Она не вставала с постели, никто не знал, что у нее за болезнь, и многие из родни заговорили, что надо бы навестить тетю Берту, а то – мало ли что. И с этим было не поспорить: действительно, никогда ведь не знаешь. Марта тоже была с этим согласна, поэтому и собиралась посетить больную Берту вместе с Кэсси и Фрэнком. Но после того как у Марты сегодня побывал одетый в кожу мотоциклист, все изменилось.
На следующий день, когда Марта надевала пальто, на душе у нее было неспокойно. Она боялась оставить Кэсси на несколько часов с Фрэнком, опасалась, что тетя Берта будет очень плоха, и ей было страшновато ехать к тете Берте в Фоулсхилл через весь город. И, как будто этого было мало, ее тревожило кое‑что еще.
Ей нужно было доехать на муниципальном автобусе до центра, а потом пересесть на другой – до Фоулсхилла. В последнее время она все меньше выходила из дому, и, хотя у нее пока не окончательно развилась боязнь открытого пространства, ей всегда было не по себе, если приходилось куда‑то ехать. С Кэсси было бы легче, но сегодня ее с собой брать нельзя.
Автобусы снова ходили регулярно. Ей подал руку веселый и любезный кондуктор. По всему городу заново отстраивали дома. В первые послевоенные годы в основном расчищали руины, но теперь всюду шла стройка. Марте особенно интересно было посмотреть, что стало с Бродгейтом. В мае город посетила юная принцесса Елизавета, которая заложила памятный камень в честь первого этапа нового строительства в городском центре. Новый облик Ковентри создавался вдохновением архитектора Дональда Гибсона , у которого учился Бернард.
– Это гений, миссис Вайн. Этот человек – гений. Вам обязательно нужно поехать и посмотреть. Ковентри станет городом‑Фениксом.
– Мам, это птица, которая восстает из пепла – подсказала Бити.
– Ты ведь это и без нее знала, правда, Марта? – поддразнивая, сказал Том.
После визита принцессы все пришли к Марте на чай. Сестры тоже ходили посмотреть из толпы на особу королевских кровей. Марта не пошла. Нечего ей глазеть на эту семейку – во время войны‑то они струсили, а Эдуард – так тот вообще нацистский подпевала . Но девушки пошли все. Заново отстроенный Бродгейт кишел народом, жаждавшим поприветствовать принцессу флажками.
– А я первый раз слышу, – призналась Кэсси. – Фебикс. Вот это здорово!
– Феникс, Кэсси, Феникс, – поправил ее Бернард и снова обратился к Марте: – А Бродгейт спроектирован в виде парка.
– Лавки, – резко вставил Уильям. – Магазины – вот что людям нужно в центре города. А не какая‑то лужайка сраная, чтоб в шары играть.
– И магазины нужны. Но и сады тоже, пешеходная и торговая зона. Дональд Гибсон – действительно творческий человек. Когда он все закончит, вы увидите – ничего подобного никогда еще не было.
– А как товар будут к лавкам подвозить, коли транспорт уберут? Что‑то не додумал он.
– Уильям дело говорит, – согласился Том. – Точно.
– Проект! – ответил Бернард. – Все предусмотрено проектом. Я знаком с документацией. Товары будут доставлять к черному ходу магазинов, а покупатели смогут спокойно себе разгуливать по пешеходной зоне.
– Не подъехать будет, за место передерутся. Неважно придумано.
– Но вы же не видели проекта, Уильям! А я видел, и вы можете ознакомиться – приходите в Городской совет.
– Ха, в Городской совет.
– Ну, если вам, конечно, захочется.
Лавочник Уильям и потенциальный коммуно‑анархо‑синдикалист (а может быть, и голубой, учитывая его подозрительную любовь к перемене пеленок и мытью посуды) недолюбливали друг друга. Том, не принимавший ничью сторону, сказал:
– Пару пабов бы новых построил, да и хорош.
– Э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э, это бы мм… – возможно, согласился Гордон.
– Он великий человек, – пришла на помощь Бернарду Бити. – О нем сейчас все говорят.
– А что это у него за знак такой диковинный? – полюбопытствовала Кэсси.
– Знак диковинный? – переспросила Марта.
На обратной стороне памятного камня, заложенного принцессой, был начертан странный, может быть, масонский символ – собственная подпись Гибсона. Это был замысловатый знак с анком , позаимствованным у египетских фараонов.
– Когда‑то это был знак Эхнатона , – объяснил Бернард. – В четвертом веке до нашей эры он построил себе новую столицу.
– Этот архитектор, Дональд Гибсон, – подключился Том. – Он что, феску носит?
Все засмеялись, а Бернард и Бити переглянулись, словно два взрослых в детском саду.
…Марта шла по Тринити‑стрит в верхнюю часть города и диву давалась – сколько уже успели сделать. Бродгейт очистили от вывороченных булыжников и кусков искореженного металла, ровно замостили, а посередине устроили огромный газон. Это и был центральный сад, о котором говорил Бернард. После тесных, узеньких улочек, нависающих фронтонов и притиснувшихся друг к другу зданий, стоявших здесь до бомбардировок, площадь поражала своим открытым пространством. Марта живо пересекла мощеную зону и направилась к памятному камню.
Она шла, смотрела по сторонам и удивлялась, что столько народу бежит куда‑то по своим делам. Всюду сновали женщины, одетые по Новой моде, и почти не было видно людей в военной форме. Сердце города, растерзанное и превращенное в грязное, покрытое лужами поле, теперь оживало. На ее губах невольно мелькнула улыбка – она подумала: как сильны, как изобретательны все‑таки люди. Все обновляется.
Вот, оказывается, что суждено увидеть людям, прошедшим через такие страдания! Посмотришь на все это и скоро забудешь, что пережила страшную войну. Она оглянулась на шпили‑близнецы Святой Троицы и Святого Михаила и вспомнила строчку, наверное, из Библии: «Он повелевает солнцу восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» . Она совсем не была религиозной, но увиденное произвело на нее глубокое впечатление, и она надеялась, что ее с дочерьми можно причислить к добрым и праведным.
Марта прочла надпись на памятном камне и обошла его, чтобы рассмотреть знак архитектора. Изображение действительно было необычное. Похоже на планету или, может быть, солнце, излучающее семь линий, – но все с одной стороны. И на шестой линии – египетский анк. С чего это архитектор выбрал себе такой чудной знак, удивилась Марта.
Но мысли ее в это время снова занимало другое. Совсем не чудные знаки. Она думала о Фрэнке.

Навестив тетю Берту, Марта автобусом вернулась в город и там пересела на другой автобус – до дома. Она ехала, смотрела в окно, думала о Берте, о своем муже Артуре и дочерях. Ей даже пришлось достать из сумочки носовой платок – вытереть навернувшуюся слезу. Она вышла от Берты расстроенной. Той было очень плохо, но Марта не захотела войти в спальню. Она остановилась в дверях и оттуда поговорила со старушкой – разговор получился печальный. Автобус трясся по дороге, на возрождающийся Ковентри уже опускались лимонно‑серые сумерки.
Но больше всего на свете ей не давал покоя Фрэнк. А что, если Кэсси на этот раз была права? Что, если Фрэнк – особенный? Может, хватит этого с Вайнов, подумала Марта. Не довольно ли?

8

– Чума какая‑то, – сказал Том. – Чума.
Чума. Фермер Том Тафнолл был из тех сельских жителей, что употребляют слово «чума», имея в виду, что корова не спешит отелиться или что бык свернул себе шею, когда покрывал телку. Оно применялось для обозначения необычных, странных, сложных, опасных, непонятных и редких явлений. Но главным образом это слово произносилось затем, чтобы пресечь все бесполезные попытки объяснить непостижимое. Часто, сказав «чума», он поднимал взгляд к той точке горизонта, где серое небо сходилось с красновато‑коричневой землей Уорикшира, какую‑то долю секунды прислушивался и возвращался к работе.
На этот раз он снова занялся своим трактором. Отвалилась сцепная ось для прицепа, и он делал новую из огромного стержня и так надоевшего ему металлолома, усеявшего его поля. Кэсси и Юна, в платках и высоких сапогах, стояли во дворе и смотрели на него. Фрэнк то забегал в сенной сарай, то выбегал из него, гоняясь среди стогов за котятами.
– Точно? – спросила Юна.
– Дифтерия, – уверенно сказала Кэсси. – А врач думал, у нее грипп.
– Ветеринар сраный, – ругнулась Юна.
– А теперь и тетя Меган слегла, очень плохая. Хорошо еще, мама к ней близко не подходила – говорит, из‑за этого нас с Фрэнком дома оставила. Правда, мне тогда ничего не сказала. Но я‑то знаю – к ней в тот день опять в дверь стучались, по лицу ее видно было.
– Тут‑тук, – сказал Фрэнк, раскачиваясь на двери сарая.
Вскрытие показало, что двоюродная тетушка Берта действительно умерла от дифтерии – не прошло и дня после того, как Марта, скрепя сердце, навестила ее; и хотя вслух ничего не говорилось, Кэсси и другие дочери поняли, почему в тот день мать не взяла Кэсси и Фрэнка с собой. Они все знали о гостях, время от времени стучавшихся и наведывавшихся к Марте, и с почтением относились к неясным пророчествам и предупреждениям, которые они приносили. Сам факт сестрами не оспаривался.
Том тоже был в курсе. Все мужчины понимали, что, женившись на одной из девиц Вайн, они вступали в какую‑то тайнственную игру теней. Вон оно как вышло. Теперь Меган заболела, а Марта, Кэсси и Фрэнк здоровы.
– Чума, – подытожил свои раздумья Том. – Ну‑ка, кто‑нибудь, подержите тот конец, а я тут молотком долбану.
Юна ухватилась за железяку, Том взмахнул молотом, и от мощного удара металл задрожал, так что Юна выпустила конец стержня из рук. Откуда‑то сверху донеслось хихиканье. Все оглянулись. Фрэнк умудрился вскарабкаться на самый верх восемнадцатифутового стога.
– Ё‑моё, как ты туда забрался? – крикнул Том.
Кэсси завизжала. Фрэнк снова захихикал.
Только Юна засмеялась и подставила руки, как будто хотела поймать Фрэнка.

Кэсси на ферме нравилось – первое время. Сначала все устроилось очень хорошо – они поселились с Фрэнком в одной комнате над старой маслобойней. Вместе ходили кормить уток и цыплят. Однажды Кэсси подняла Фрэнка среди ночи, чтобы показать, как телится корова. Правда, Кэсси выдержала это зрелище только до той минуты, пока Тому не пришлось вытаскивать теленка веревкой. Они щекотали свиней за ушами и дали имя каждой фризской корове из маленького стада, которое держал Том.
Но вот погода испортилась, дни стали короче, и Кэсси теперь вынуждена была сиднем сидеть в гостиной, которая время от времени наполнялась дымом из камина, если капризный ветер вдруг резко менял направление. После обеда Том, отупевший от долгих дневных трудов, сидел, устремив взор в очаг. Юна вязала или читала книгу. Кэсси ерзала, сучила руками, вертелась на стуле.
– Кэсси, да что это с тобой? – спрашивала Юна. – Не можешь минутку спокойно посидеть?
– Юна, а может, в паб сходим? Ты как‑то говорила, тут паб есть. То ли «Красный лев», то ли «Голубая свинья», не помню.
– «Синий колокол». А кто с Фрэнком останется, если мы все в паб уйдем?
– Ой, не подумала. Ну, может, с тобой вдвоем сходим, а, Том? Что скажешь?
– Нет, я не пойду. Наработался, ноги как деревянные.
До «Синего колокола» было две мили, но от Кэсси так просто не отделаешься.
– Тогда пошли с тобой, Юна. А Том посидит, правда, Том?
– Две бабы гуляют! – всплеснула руками Юна. – Да за кого нас примут?!
– Ох, ну и зануда ты. И ты тоже. Зануды.
– Так и есть. Я душный и отсталый.
Юна засмеялась:
– Ох и душный – задохнуться можно. А отсталый‑то – заскорузлый, одно слово. И доволен – как свинья в своем говне.
Кэсси встала и подошла к окну. Из темноты за стеклом на нее в упор смотрело ее отражение. Она постояла у окна, потом подошла к Тому и хлопнула его по животу.
– Гусь лапчатый! – Она потянула его за рубашку. – А ну, покажи пузо, не высыпало?
Том схватил ее за запястье.
– Отстань, дурочка! – засмеялся он.
Кэсси снова отошла к окну и топнула ногой.
– Короче, я пошла в паб!
Она схватила пальто и шарф, и не успели Том и Юна и слова сказать, как она уже была за порогом.
Хлопнула дверь.
– Мы ей разрешили? – спросил Том.
– А куда деваться? – пожала плечами Юна.
– Вот так оно и бывает?
– Ну да.
– С ней ничего не случится?
Юна втянула воздух сквозь зубы.
– Не случится.
– Бедняжка Фрэнк, – вздохнул Том.

На следующий день Том отвез Кэсси на своем грузовике к автобусной остановке, чтобы она уехала в Ковентри. Фрэнку сказали, что Кэсси немного побудет у бабушки, – он воспринял новость беззаботно, видимо, его совсем не тяготило, что он останется на ферме. Кэсси снабдили гостинцем для Марты – яйцами, молоком и цыпленком. До остановки ехали недолго и все время молчали.
Выбравшись из машины, Кэсси сказала:
– Не думай, что я вас с Юной не люблю.
– Знаю, – тихо сказал Том.
– Просто в деревне я, кажется, свихнуться могу. Прямо кожу с себя содрать хочется, понимаешь? Орать и топать ногами хочется.
– Деревня не всем подходит.
– Но это не потому, что я вас не люблю.
– Знаю, Кэсси, знаю. А теперь мне надо ехать. Работа ждет.
– Вы ведь присмотрите за моим парнишкой? Конечно, присмотрите. Пока, Том, пока!

Фрэнку понравилось жить на ферме. Ему не пришлось к ней долго привыкать. Он будто тут и вырос. Бывало, испачкается, ноги промочит. Не раз поскальзывался он на коровьих лепешках, а однажды Юна услышала его протяжный вопль, и ей пришлось вытаскивать его из пруда с утками. Но, как она и говорила, мыла и воды у них хватало.
Особенно воды. Ферма была удивительно мокрым местом. Вода лилась с неба, пузырилась по земле, стояла в прудах, струилась ключами, ручьями и речушками – в городе такого не увидишь. Из земли сочилось, по ней текло, ее затопляло. Почва говорила с Фрэнком языком воды, и его любимым местом был мостик через ручей. Правда, «мостик» звучит слишком громко для нескольких досок, вдавленных в берега отцом Тома в слякотные времена, чтобы можно было перейти с верхнего поля на нижнее. Глубина быстрого ручья достигала всего нескольких дюймов: неопасно – и Фрэнку разрешали там играть. Мостик со всех сторон густо зарос ежевикой и чертополохом. Фрэнк обнаружил, что можно пролезть под досками мостика и спрятаться там от всех, как в берлоге.
Можно было устраивать себе норы и логовища по всей ферме. Кругом стояли полуразрушенные конюшни, покосившиеся сараи, ржавела заброшенная техника, а у зеленой изгороди в поле у ручья валялись искореженные обломки немецкого бомбардировщика, разбившегося в ночь сокрушительного налета на Ковентри.
Как‑то раз Юна попросила Фрэнка помочь ей ощипать цыпленка. Фрэнк был очень хорошим помощником – он внимательно наблюдал. Она хочет угостить его этим цыпленком, он ведь такой молодец. Звучало заманчиво, и Фрэнк пошел с Юной в курятник. Она поймала упитанного цыпленка. Тот пронзительно закудахтал, задрыгал ногами и забил крыльями – казалось, несмотря на свою куриную породу, он вот‑вот взлетит. По дороге домой, зажав цыпленка под мышкой, она двумя руками свернула ему шею и сразу же посмотрела на Фрэнка.
Он на всю жизнь запомнил выражение ее лица в ту секунду. Цыплячья голова повисла. Фрэнк понимал, что Юна только что голыми руками прикончила живое существо, но она смотрела так, будто ничего такого не случилось. В ее взгляде не было жестокости. Наоборот, она глядела на Фрэнка очень ласково, даже с жалостью, как будто это ему сломали шею. Она вроде бы улыбнулась, а глаза ее сильно заблестели. Ему вдруг показалось, что она выросла, стала грозной и могучей, а мертвый цыпленок – это жертва, принесенная ее силе, трофей, который ей можно носить на поясе.
– Давай, Фрэнк, – сказала Юна и разрушила чары. – Займемся‑ка перьями.
Фрэнк отнес немного перьев к мостику и пустил их поплавать в прозрачном ручье. Затем он решил украсить свою берлогу. Извиваясь, он вполз в сухое пространство под мостиком, полежал, прислушиваясь к собственному дыханию, и стал втыкать перья в земляную стену, поддерживающую доску над его головой. Перья то вставлялись легко, то их острие не могло проткнуть засохшую грязь. Фрэнк поскреб землю ногтями. И вдруг наткнулся на что‑то твердое и блестящее.
Эта находка не только тенью легла на всю его жизнь – он долгие годы хранил ее в тайне.

9

Фрэнку жизнь на ферме была по душе – и он там пришелся ко двору. Казалось, все складывается даже слишком хорошо. Юне и Тому нравилось, что рядом бегает ребенок. Том сказал, что ферме мальчишка нужен так же, как ей нужна собака во дворе и петух на стогу сена. Мальчик довершал картину. Когда он прожил у них полгода, они перестали предохраняться – не сразу, но без споров.
Вот как Юна объявила новости мужу:
– Том, а что б ты сказал, коли узнал бы, что твоя жена стельная?
Семья Вайнов приветствовала это событие с радостью, хотя в то время у них был повод и для более мрачных дум. Пока на ферме все шло хорошо, в городе было не так безмятежно. Фрэнк не виделся с матерью несколько недель, потому что ее отправили в заведение под названием «Хэттон».
Об этом учреждении обычно говорили шепотом – в знак неодобрения, а не из‑за слабости голоса. Еще «Хэттон» именовали «тем местом», «горой». Это был тоже как бы загородный дом – дурдом: психиатрическая больница, угнездившаяся на большом участке земли среди кустов рододендрона с голубыми и розовыми цветами. Кэсси поместили туда по рекомендации молодого врача. Марта отчаянно сопротивлялась, но состояние Кэсси все ухудшалось, и мать наконец согласилась.
Однажды в воскресенье Том и Юна заехали с Фрэнком в Ковентри за Мартой и направились к Кэсси в больницу. Они взяли с собой черного винограда из лавки Олив и бутылку «Лукозейда» , как будто Кэсси заболела желтухой или сломала ногу. Кэсси разрешили к ним выйти, потому что никому не хотелось, чтобы Фрэнк заходил в палату. Тем временем он, как зачарованный, следил за человеком, который вышагивал по больничной территории, то и дело замирая в виде изваяния, – «застывал» на несколько мгновений и двигался дальше, чтобы принять новую позу.
Кэсси все время плакала и много говорила.
– Домой хочу! – Она вытирала глаза маленьким носовым платочком и смотрела на Фрэнка, отпрянувшего к подолу Юны. – Вы не представляете себе, что это за место! Вы не знаете, что тут за народ. Слышали бы вы, что тут творится по ночам!
– Чш‑ш, – успокаивала ее Марта. – Это ненадолго. Скоро тебе полегчает.
– Да мне уже полегчало! Лучше мне! Лучше! Две ночи назад было полнолуние. Вы знаете, каково это здесь? Знаешь, Том?
– Ну, ты мне расскажешь, наверно.
– Мам, забери меня отсюда! Тут куча девчонок не по делу сидит! Одну засадили за то всего‑то, что она родила. Говорит, отняли у нее дите, а саму здесь заперли. Теперь лежит между двумя бабками – одна кожу у себя на руках жрет, а другая нассыт под себя и сидит!
– Кэсси, ты ведь выдумываешь, – не поверила Юна. – Ну, сочиняешь же, скажи?
Кэсси снова разразилась слезами.
Обратно все ехали угрюмые. Дома, перед их отъездом на ферму, Марта напоила Юну, Тома и Фрэнка чаем.
– Надули меня докторишки. Зря я ее туда отдала. Зря.
Юна была другого мнения:
– Мам, доктор сказал, что ей надо подлечиться. Как ты можешь с ним спорить? Доктор лучше знает, чем ты или я, разве не так?
– Да нет – плохо я с ней поступила.
– Ее всегда можно забрать, – проговорил Том, вгрызаясь в кусок кекса данди . – Только она ж снова шляться начнет.
– Не знаю, что хуже.
– Мам! – сказала Юна.
На следующей неделе они поехали к ней снова. На этот раз Кэсси вывезли к ним в кресле‑коляске. Кэсси узнала их – и только. Их посещение не вызвало у нее никакого интереса. Юна отвернулась и поморщилась. Марта была потрясена. Она оставила Кэсси с родней и пошла искать врача. Первая медсестра, к которой она обратилась, отказалась помочь, сказав, что в это время ее никто не примет.
– Послушай, милочка, – ответила ей Марта, – ты едва ли старше, чем самая младшая из моих дочерей, а их семь человек, и из них никто еще ни разу мне не перечил. Если не хочешь к концу дня сама в палате валяться, то сейчас пойдешь и приведешь мне кого‑нибудь – пускай мне ответят.
Медсестра вспыхнула, но пошла искать врача. Вернулась она с регистратором – пухленьким и румяным, как спелое яблоко, в очках, с рановато отвисшим подбородком. У него был грязный воротничок, а галстук‑бабочка съехал на бок. Он сказал, что не он лечащий врач Кэсси, но сможет побеседовать с Мартой у себя в кабинете.
– Двадцать три года, – начал регистратор, листая карточку Кэсси. – Родила двоих здоровых детей.
– Это я знаю, – резко сказала Марта. Регистратор поднял на нее глаза.
– И в самом деле. Она находится у нас совсем недолго.
– Это я тоже знаю. А вот что мне хотелось бы узнать – так это почему у нее сегодня такой вид?
– А какой у нее, по вашему мнению, вид, миссис Вайн?
– По моему мнению? По моему мнению, у нее такой вид, как будто из нее всю душу вытрясли. Вот какой у нее вид. Как будто взяли и вынули из нее душу.
Регистратор внимательно изучал свои записи.
– Очевидно, она проходит у нас терапию ЭТ.
– А по‑человечески сказать нельзя?
– Электрошоковую терапию. Мы пропускаем через ее мозг электрический ток умеренной силы. Чтобы помочь ей справиться с депрессией.
– С депрессией? Но ни о какой депрессии вообще речи не было!
– Верно, – поспешно поправился регистратор – Иногда мы прибегаем к электрошоку при лечении шизофрении.
– Об этом тоже не было речи.
– Я не говорю, что…
– А что вы тогда говорите?
– Миссис Вайн, вашу дочь лечу не я, но мы ей подобрали лучшую терапию из того, что возможно.
– Что‑то непохоже. Непохоже, что от этого тока, который вы через нее пропускаете, ей стало лучше, а? Вы ее видели? Видели? У нее глаза потухли.
Регистратор поднял пухлую руку, пытаясь остановить ее:
– Я говорю с вами откровенно, миссис Вайн, прошу и вас быть со мной честной.
– А я и так никогда не вру.
– Уверен, что это так. Поэтому, может быть, вы сможете ответить мне: страдал ли кто‑либо в вашей семье психическими расстройствами?
Марта долго молчала и наконец ответила:
– Насколько я знаю, никого у нас в психушку не упекали.
– Но я вас не об этом спросил.
Марта снова задумалась.
– А к чему вы об этом спрашиваете?
– Миссис Вайн, у вашей дочери время от времени возникает состояние… некоторого возбуждения. Ее нельзя остановить, и она сама не может остановиться. Мы стараемся ей помочь, вы знаете это. А кроме того, она разговаривает со своим отцом. Знаете, мой коллега очень верит в благотворное воздействие ЭТ.
– Очень верит! Признайтесь – вы ведь и сами не знаете, что делаете, правда?
– Миссис Вайн…
– Ах вы говнюки позорные! Нечисть! Да вы же тут, срань такая, опыты ставите!
Она поднялась.
– Миссис Вайн…
– Передайте своему коллеге: попадется мне на глаза – кишки из него выпущу и на шею намотаю! Понял?
Марта вылетела из кабинета регистратора, пробежала по коридору мимо медсестры, на которую перед тем накричала, и наконец оказалась под лучами весеннего солнца.
– Вези ее в этой штуке! – приказала она Тому. – Забираем Кэсси домой!
– А разве нам можно? – удивилась Юна.
– Нужно, черт возьми. Пошли, Фрэнк, веселее.
– А вещи забрать? – спросил Том, толкая перед собой кресло на колесах с Кэсси и направляясь к грузовику.
Но Марте было сейчас наплевать на пожитки Кэсси. Беглецы покинули холеные земли «Хэттона»; Том катил в кресле Кэсси – в халате, с распустившимися черными волосами. За ними, пытаясь не отставать, семенил Фрэнк, которого чуть ли не волоком тащила тетя Юна. Впереди, обогнав всех, несмотря на то что опиралась на палку, бежала Марта Вайн.
Никогда больше ее дети не попадут в дурдом «Хэттон».

10

Фрэнк заметил, что часто, как только их пути во дворе пересекались, Том останавливал жену, клал руку ей на живот и целовал ее. Тем временем Юна старалась, чтобы Фрэнк увидел разгадку тайны в движущейся почве, колючей соломе, воде. Пахучий пруд кишел многочисленным лягушачьим потомством; кролики, как фокусники, вдруг извлекали откуда‑то других кроликов; из‑под скорлупы вылуплялись цыплята; мычали и телились коровы. Даже из навозной кучи вырастал чертополох и какие‑то бледно‑синие цветы с желтыми корзинками. И так без конца. Каждый закопченный уголок и каждая сырая щель на дворе фермы непрерывно плодоносили.
И у Юны живот округлился. Если ее вдруг настигала малая нужда, она садилась на корточки и мочилась на солому в амбаре или у кроличьей клетки. Встретив взгляд Фрэнка, Юна улыбалась ему, не прекращая поливать сено, затем натягивала панталоны и возвращалась к своим трудам. Когда Фрэнку хотелось писать, он, подражая ей, тоже садился на корточки над соломой.
– Парень, бросай ты это дело! – ухмыльнулся однажды Том, увидев, как тот присел. – Слишком долго ты среди девчонок жил! Давай‑ка сюда!
Том расстегнул ширинку, вынул увесистый бледный член и стал энергично мочиться на солому.
– Ничего, мы тебя научим писать как надо, научим!
Том мочился, как бык. Фрэнк смотрел, как его струя, пузырясь, лужей разливается по грязи, а с соломы поднимается пар. Он встал, вперевалку подошел к Тому и, бок о бок с ним, взял свой краник рукой и обнаружил, что еще не поздно присоединиться.
– Вот это правильно, Фрэнк! Бог дал мальчонкам, чего не дал девчонкам. И нечего сидеть, жопу морозить!
– Ты чего там парню рассказываешь? – спросила Юна.
– А теперь, Фрэнк, быстро убирай. Нечего девчонкам смотреть, правда?
Тщательно делая все, как дядя, Фрэнк застегнулся.
– Дядя Том, а ничего, что мы землю грязним?
– Ну, ты даешь! А, по‑твоему, у нас что под ногами? Навоз да дохлятина всякая, сынок, помет да труха. А если бы этого не было, то земля была бы чистая и ничего бы не росло, а если бы ничего не росло, хороший был бы я фермер, нечего сказать. А если у меня дела не пойдут, как я куплю тебе велик на Рождество?
Том пообещал Фрэнку трехколесный велосипед, который был им не очень‑то по карману. Юна была против, но Том сказал, что хочет, чтоб на Рождество все радовались. Да и потом, до праздника еще несколько недель, людям пока есть и о чем другом поговорить. Взять хотя бы голую леди на коне.
В конце октября того года Юна и Том взяли Фрэнка на торжественное открытие новой статуи Леди Годивы на Бродгейте. Бити и Бернард приехали в город и пошли с ними. Считалось, что Кэсси все еще лучше лишний раз не перевозбуждаться, и ее с собой не взяли.
Поскольку Ковентри недавно осчастливило своим посещением королевское семейство, отцам города пришлось поискать человека соответствующего калибра, который мог бы провести почетную церемонию. Обратились к американскому послу. Посол был в тот день занят и предложил себе на замену свою жену. И вот леди, которую сотни школьников, наблюдавших это событие, знали лишь как Супругу Американского Посла, сдернула с конной статуи звездно‑полосатый американский флаг и британский «Юнион‑Джек», и перед всем Ковентри – тут был и стар и млад – предстала волнующая нагота.

После открытия памятника пили чай у Марты. И хотя Олив и Уильяма не звали, как и Супругу Американского Посла, они тоже пришли. И сестры‑близнецы наведались, у которых, между прочим, было что сказать о статуе – они о ней много чего слышали. И только Аида с Гордоном не пришли, сославшись на его геморрой. Кэсси, которая дулась из‑за того, что ее не взяли с собой на открытие, уединилась в комнате за закрытой дверью. Марта посоветовала не трогать ее, мол, сама скоро выйдет.
– Просто мерзость какая‑то, – высказала свое мнение Эвелин, беря у Юны сэндвич с ветчиной.
– Идет человек на работу – а тут такое стоит! – согласилась Ина. – Да еще в центре города.
Некоторых жителей Ковентри пышногрудая нагота только что открытой статуи застала врасплох.
– Но, Ина, ведь таково предание, – вступилась Бити. – Леди Годива  сняла одежду и голой верхом проехала по городу. А ты какую бы статую хотела?
– Никакой не надо, – сказала Эвелин.
– Ну хоть бы не совсем голая, – рассуждала Ина. – А то все видно.
– Совсем все? – поинтересовался Уильям.
– Уильям, почем у тебя в лавке дыни? – спросил Том.
Юна ткнула его в ребра.
– Вообще‑то, статуя красивая.
– Достойный памятник, – торжественно произнес Бернард.
– Мерзость, – повторила Эвелин и с явным отвращением проглотила кусочек сэндвича с ветчиной.
Бити, поступив в Рескин‑колледж, теперь чаше раздражалась на старших сестер.
– Как можно сделать статую обнаженной женщины в одежде?
Уильям сменил тему:
– Я вижу, из этой вашей затеи с пешеходной зоной черт‑те что получилось, – обратился он к Бернарду подмигнув Тому, чтобы тот его поддержал.
– Это не моя затея, Уильям. И все там еще получится. Просто доверие к делу подорвали алчные члены Совета. Подкупы, взятки. Местные политики гонятся за наживой, кормят дружков в строительных компаниях, вот в чем беда. Дельцы продажные.
– Много ты о дельцах знаешь.
– Мы знаем, почему они провели эту чертову дорогу через пешеходную зону! – вскипела Бити.
– Знаем, – сказал Уильям. – Чтобы полки в магазинах пустыми не стояли!
Он легонько толкнул Тома туфлей по ноге и, улыбаясь, переводил взгляд с одного лица на другое.
– Об этом тот, кто там миллион заработал, и не думал, – ответил Бернард и, причмокивая, отпил из чашки.
Пока шел этот разговор, из соседней комнаты все громче и громче слышался голос Кэсси. Дверь из кухни в зал была закрыта.
– Мам, – сказала Юна. – С кем это там Кэсси разговаривает?
– С отцом вашим, – ответила Марта.
После этих слов все разговоры о пешеходных торговых зонах, деловых кругах и продажных политиках смолкли. Часы над головой Марты торжественно тикали. В камине сдвинулось полено.
– Могли бы какую‑нибудь мантию ей на плечи накинуть, – сказала Ина. – Или хоть шарфик.

Может, есть какое‑нибудь учреждение, говорила Кэсси отцу, куда можно написать? Какое‑нибудь место в Ковентри, куда можно пойти и предложить себя? Должно быть. Должен быть какой‑нибудь зал. Например, в Сент‑Мэриз‑Холле или в том, что от него осталось. Девушки могли бы приходить туда, раздеваться и показывать свою красоту. Там должны быть витражи, блестящая от полировки и пахнущая воском старая мебель, огромные бархатные шторы и драпировки, ярко‑красные, алые, знаешь, как кровь. Туда все незамужние девушки города могли бы приходить в один из дней года, и это был бы День Годивы. И ты бы шла по плюшевым коврам с таким глубоким ворсом, будто идешь вброд по теплой воде, и тебя выбирают. Вот так надо это устроить. Такое место, чтоб я туда могла пойти и сказать, что в этом году буду Леди Годивой.
Но кто будет выбирать? Да, выбирать будут парни – семеро молодцов, кровь с молоком, они должны сидеть, тоже голые, сидеть и бровью не повести, кто им больше нравится, а девушки будут медленно проходить перед ними, и первая девушка, на которую у всех семерых сразу встанет, – это будет она, такой и будет знак. Вот так ее станут выбирать. Она будет Леди Годивой на этот день или даже на год. А после полудня – шествие через город, на белом коне, без одежды, без седла, только темно‑красная попона наброшена на спину коню.
А как же выбирать парней – хороший вопрос, как выберешь этих семерых? Это должны быть семеро молодых ребят, которые еще ни разу это самое, правда? Может быть, семеро подмастерьев каких‑нибудь или даже школьников, а? Но как ты узнаешь, что они никогда не спали с женщиной? Они ведь об этом наврут – недорого возьмут. Скажут, что было это у них, если еще не было, и будут говорить, что не было, если уже было.
Но выбранная девушка, Леди Годива, она не должна быть девственницей. Нельзя, чтобы Леди Годива была девственницей, нет, если учесть, что ей предстоит, потому что это было бы несправедливо. Нет, это должна быть молодая женщина, которая успела немножко узнать о жизни, и необязательно ей быть раскрасавицей, но в ней должна быть такая жизненная сила, чтоб у всех них сразу вскочил, как шпиль собора Святого Михаила, когда она проскользнет мимо них. Она будет идти на цыпочках, а им будет до смерти ее хотеться.
Правда же, это нечестно, что они меня в город не взяли? Что бы я плохого сделала? На статую, что ли, залезла бы или жену американского посла в краску вогнала? Но вот уж с мэром бы я поговорила! Я б ему сказала: я твоя Леди Годива!
И решила бы, где по городу проехаться. Мы бы поехали из внутреннего двора Сент‑Мэриз‑Холла, потом спустились по Бейли‑лейн, поднялись по Эрл‑стрит, потом выехали бы на Бродгейт – там на меня бы тьма народу глядела. Два раза бы объехала Бродгейт, и каждый дюйм моей кожи ласкали бы тысячи тысяч глаз. А конь у меня между ног бы покачивался, я бы его за холку хвать – и по Тринити‑стрит за город через старинные ворота на Кук‑стрит и поскакала бы из города все дальше и дальше, пока бы не упала в объятия своего милого. Да только кто же он будет? Кто он?

Это случилось через две недели, в ноябре, когда на ветках краснели пузатые плоды шиповника и всюду висели иссиня‑черные дикие сливы и красные ягоды боярышника. Фрэнк скрылся под своим мостиком – он пришел в гости к Человеку за Стеклом. Он регулярно приносил Человеку за Стеклом подарки: петушиные перья, цыплячью лапку, обломок коровьего рога, резиновую соску для кормления ягнят. Если Человеку за Стеклом подарок нравился, он изрекал предсказания.
Делясь своим знанием, он ничего не произносил вслух. Он просто шевелил губами. Фрэнку приходилось всматриваться сквозь мутное стекло и угадывать слова. Но это было нетрудно. Слова слагались у него в голове, и он слышал их как обычную речь. В тот день Фрэнк принес раковину от улитки и вдавил ее в сырую землю рядом с остальными трофеями. Фрэнк приложил глаз к стеклу – Человек пристально смотрел на него из‑под кожаного шлема и шевелил губами. Фрэнку показалось, что он понял. Скоро Фрэнку стало холодно, он попрощался с Человеком за Стеклом и пошел домой, на ферму.

Там его встретила Юна. Она повела его с собой в хлев, чтобы впустить теленка к корове. Металлические ворота с лязгом захлопнулись за ней, и тут она резко остановилась.
– Ты чего, тетя Юна? Что с тобой? – Фрэнк уже научился проявлять сочувствие.
– Фрэнк, он играет. Малыш у меня внутри, он играет.
Трехлетний Фрэнк шагнул к Юне, прислонившейся к воротам, протянул руку и погладил Юну по животу: он видел, как это делает Том. Юна притянула его голову к животу и провела рукой по его каштановым волосам.
– Золотко ты мое, Фрэнк, добрая душа. Хочу, чтоб и мой малыш был тоже добрый, как ты.
Фрэнк немного отступил и слегка нажал Юне на живот.
– Два малыша, тетя Юна. Там два малыша.
– Ну да! – смеясь, вскрикнула Юна. – Не дай Бог!
Фрэнку не хотелось рассказывать Юне, что это Человек за Стеклом заверил его, что малышей будет двое, и он сказал:
– Они заговорили! Заговорили, заговорили!
Юна снова засмеялась, но уже потише. Тут их обоих отвлекла большая птица – то ли пустельга, то ли ястреб, – устремившаяся на них со стропил коровника и потом взмывшая вдаль над полем.
Позже, у гудящего, искрящегося камина, полного дров, Юна рассказала о случившемся Тому.
– Да он небось слышал, как кто‑нибудь так говорит, – предположил Том. – Близнецы – значит, хлопот невпроворот, да, старушка? Да. Услышал парень от кого‑то, зуб даю.
Юна смотрела в огонь, потирала круглый живот и раздумывала.

11

– Двойняшки? – переспросила Марта.
– Двойняшки! – подхватила Кэсси.
– Двойняшки! – воскликнули двойняшки.
– Повивальная бабка так говорит, – сказала Юна. – Она уверена. А ведь задолго до чертовой карги об этом знал кое‑кто еще.
– Кто это? – спросила Эвелин. – Кто?
Юна кивнула на Фрэнка. Он под столом толкал по линолеуму игрушечную машинку. Кэсси зарделась от странной гордости. Для нее это не было новостью.
Наступил сочельник 1949 года. Марта убрала веточками остролиста и омелы висевшие на стене фотографии и картину с летящими утками. Она была не мастерица по части украшений, но ей весело было на душе, когда дочери лишний раз приходили к ней в честь праздника. Говорили о том, что в Совете только женщина смогла придумать простой способ развеять мрак в городе. Член Совета Перл Хайд договорилась позаимствовать огни с приморского бульвара в Блэкпуле, и Юна свозила Фрэнка в Ковентри посмотреть на рождественскую иллюминацию.
Между тем Эвелин бросила взгляд на Ину, после чего обе с интересом повернулись к Фрэнку. Марта заметила, что они вдруг стали к нему внимательнее, и ей стало не по себе. До сих пор малыш Фрэнк был для сестер‑близнецов головоломкой и довольно сильно действовал им на нервы. По их мнению, от него было слишком много шума и кутерьмы, им был противен его вечно текущий носик. Кроме того, время от времени у него, очевидно, уже начинали играть мужские гормоны, он распалялся и в такие минуты частенько проявлял свое расположение к незамужним тетушкам, до синяков дубася или лягая их по голеням, щипая за бедра или отвешивая им ладошкой оплеухи. Спору нет, Фрэнк, конечно, был сделан из улиток, ракушек и зеленых лягушек, и, хотя тетки‑близнецы никогда бы этого вслух не сказали и выказывали ему только свою доброту, маленькой хорошенькой девочке они радовались бы куда больше, ведь она была бы мягче и податливее.
Теперь в настроениях сестер, кажется, наметились перемены. У Фрэнка вроде бы обнаружились способности. Он и не подозревал, что две пары ястребиных глаз уже оценивали, способен ли он совершить путешествие в духовные сферы.
– Ты говоришь, он знал… – начала Ина.
– Да, – подхватила Эвелин, – ты говоришь, что он знал. Что ты этим хочешь сказать?
– Если это близнецы, будь готова, – многозначительно сказала Марта. – Ты не представляешь, что тебя ждет.
– Не хочешь же ты сказать, что мы были для тебя обузой! – возмутилась Эвелин, ставя на стол чашку с чаем.
– Ха! – воскликнула Марта. – Говорят, забот прибавляется вдвое, а я говорю – на каждого вдвое, а на близняшек – вчетверо!
– Ты же сама всегда говорила, что мы друг за дружкой ходили, – сказала Ина.
– Ходили, пока капризничать не начинали. Одна как заканючит, мол, все у них одинаковое – подавай ей что‑нибудь совсем другое.
Ине не хотелось продолжать спор.
– Так ты, Юна, говоришь, Фрэнк будто бы знал, что близнецы будут?
– Что, хорошую повитуху‑то нашла, а, Юна? – полюбопытствовала Марта. – Тебе хорошую надо.
– Вид у нее чудной, – призналась Юна. – Но, говорят, бабка хорошая. Все зовут ее Энни‑Тряпичница.
– Энни‑Тряпичница? Ну, ты в хорошие руки попала.
– Ты ее знаешь?
– Как же! Она Ину с Эвелин принимала и Аиду, сестренку твою, когда мы за Визибруком жили. Совсем девчонкой тогда была.
– А почему Тряпичница? – спросила Кэсси.
– Потому что таскает с собой кучу тряпья всякого, – объяснила Юна. – Видела бы ты ее. Малявка такая – косая, зубы гнилые, зато рука у нее легкая.
– Этого у нее не отнять. А что будем делать с нашим молодым господином, когда двойняшки родятся? Будет там у тебя под ногами путаться.
– Да не, мам, он мешать не будет. Тому нравится, что парень у нас на ферме живет. Помощничек наш, правда, Фрэнк? Да и Кэсси чаще у нас бывает, на лошадке теперь катается, да ведь, Кэсс?
Сосед‑фермер не мог больше держать своего смирного коренастого Сивого и отдал его Тому. Раньше конь возил телегу с углем. У него было бельмо на глазу, он загребал ногами, когда его пускали рысью, зато, говорили, что его и бомба не возьмет. Том оседлал его для Фрэнка, но Кэсси вдруг не на шутку увлеклась верховой ездой. Она все чаще стала приезжать на ферму и оставаться там, скоро вполне освоилась с конем и стала выезжать одна, иногда катаясь часами.
– Ну что ж, дождемся двойняшек, – решила Марта. – А там поживем‑увидим, как у вас с Фрэнком дела пойдут.
– Думаю, кому‑то придется его забрать, – сказала Ина, протирая очки о край подола.

Однажды весенним утром, когда Фрэнк резвился во дворе на новом трехколесном велосипеде, Том выскочил из дома, на ходу натягивая свитер. Кэсси где‑то неподалеку каталась на коне. Том запрыгнул в кабину грузовика, завелся и задним ходом на высокой скорости отъехал от дома на дорогу. Там он остановился, вылез, бегом вернулся к Фрэнку, опустился рядом с ним на колени и схватил его за руки.
– Я минут на десять, – сказал Том. – А ты пойди, пожалуйста, поищи маму там, в поле. Не найдешь – иди в дом, помоги тете Юне.
Фрэнк кивнул. Том снова бросился к грузовику, влез в кабину, нажал на газ и умчался.
Как и было ему сказано, Фрэнк пошел через двор фермы к полям искать Кэсси. По пути он нашел палку и бросил ее в утиный пруд. Палка угодила в ил у самого берега. Фрэнк пруда побаивался, но палку можно было достать подпоркой от бельевой веревки, и он вернулся на ферму за подпоркой. Из дома до него донесся тихий стон. Он уже собирался разузнать, в чем тут дело, но вспомнил, что должен поискать мать, бросил подпорку, оставил палку лежать в грязи и припустил к полю. У коровника на него набросился драчливый гусь Рубен.
Рубен уже не раз щипал Фрэнка, и тот благоразумно держался от него подальше. Правда, Том как‑то показал ему, как можно пугнуть Рубена, просто помахав палкой, и Фрэнк снова отправился к дому за подпоркой, чтобы выудить палку из грязи. Наконец он вернулся к коровнику, приготовившись грозно размахивать палкой, но Рубена и след простыл. Фрэнк взобрался на ворота с пятью засовами в конце двора и стал всматриваться вдаль – где же мать?
Кэсси нигде не было. Фрэнк немного посидел на воротах и постучал палкой по столбу. Матери не было видно. Фрэнк вспомнил, что нужно идти в дом помогать тете Юне. Но тут снова появился Рубен и преградил ему путь. Фрэнк вернулся к воротам подобрать палку. Теперь ему удалось пригрозить Рубену, и гусь, знакомый с силой палки, продолжая недовольно шипеть, пропустил его.
Когда Фрэнк подошел к дому, стон стал громче. Оставив палку у двери и сбросив ботинки, он пошел на стон – он раздавался из тетиной спальни.
Там в камине был разожжен огонь. Юна, обливаясь потом, с голым огромным раздувшимся животом полулежала в постели на подушках. Волосы у нее были мокрые. Она снова застонала – сначала низко и негромко, будто глубокой зимой ветер подвывал на ферме или даже будто кто‑то озорную песню затянул, а потом с каждым мгновением все сильнее и громче.
– Тетя Юна, ты чего, а? Чего ты?
– Фрэнк, – простонала Юна. – У‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у.
– Ты чего, тетя Юна?
– Где дядя Том? У‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у…
– На машине уехал. Да, уехал. Помоги, говорит, Фрэнки, тете Юне, вот. Помоги, говорит.
– У‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у. Господи, начинается, точно. Фрэнк, подержи меня за руку, лапушка.
Фрэнк бросился к тете, схватил ее за вытянутую руку, и Юна сильно, до боли сжала ему пальцы. Он увидел, как по лицу ее катятся крупные, с горошину, капли пота.
– У‑у‑у‑у‑у‑у, – снова застонала она. – Поговори со мной, Фрэнк. Поговори со мной. Расскажи что‑нибудь.
И Фрэнк рассказал тете Юне про палку. Про то, как сначала бросил ее в пруд, про Рубена, про ворота. Рассказ оказался длинным, и Юне, когда она переставала стонать, удавалось смотреть Фрэнку в глаза, кивать и с неподдельным интересом слушать.
Наконец Фрэнк закончил свое повествование:
– Тетя Юна, хочешь, палку покажу?
Юна громко рассмеялась и долго не могла остановиться, заходясь в хохоте. А потом снова застонала:
– О Господи, началось!
Она вжалась в кровать и разогнула колени. Перед Фрэнком предстала тетина расширившаяся вульва, и там, в середине натянувшейся ткани, розовело что‑то величиной с грецкий орех. Фрэнк не знал, что видит макушку первого из близнецов.
Больше ему ничего не удалось увидеть – дверь в спальню распахнулась, и на пороге появился Том с женщиной, чуднее которой Фрэнку видеть не приходилось. Это была Энни‑Тряпичница, крошечная повивальная бабка.
Энни‑Тряпичница закружилась по комнате со своим кожаным мешком и котомками:
– Ну, как делишки?
На ней была юбка до щиколоток и мешковатая черная кофта. Черные как смоль волосы были убраны наверх старомодным узлом с заколкой. Один глаз у нее был почти закрыт, зато другой сверкал огнем, и им она старалась рассмотреть все, что было в комнате. Вынужденная обходиться только одним зрячим глазом, она рывками поворачивала голову, как птица.
– У‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у‑у… – заголосила Юна.
Энни‑Тряпичница, рискуя своим огромным сверкающим глазом, поднесла его к самому месту действия.
– Вот‑вот, – сказала она. – Но мы еще все успеем. А теперь, солнце мое, давай‑ка кричи во всю мочь все, что хочешь, – это помогает.
– А‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а!… – заорала Юна.
– Так‑то оно лучше, солнце мое. – Энни сбросила с себя кофту, открыла окно и сунула Тому в руки мешок с рваным тряпьем. – Иди прокипяти это в большой кастрюле. Да побыстрей, солнышко!
Том пошел выполнять указание.
Тут вдруг повитуха замерла, наклонилась и поднесла свой блестящий ястребиный глаз к Фрэнку:
– А ты кто такой?
Фрэнк затрепетал. Он хотел сказать, как его зовут, но не мог вымолвить ни слова. Должно быть, это существо прилетело из какого‑то другого мира. Она тем временем доставала из кожаного мешка свою экипировку, бутыльки, инструменты, и быстро раскладывала их на комоде, с которого все было убрано. От ее одежды до него доносился смешанный запах печного дыма, тушеного мяса и антисептика. Она вынула клеенку, отступила на шаг и махнула ей на Фрэнка.
– Говорят, мальчишкам на такое негоже смотреть, да только ерунда это. Пускай себе смотрят. Будут знать, что к чему. В общем, хочешь – оставайся, не хочешь – иди, солнышко, но если под ноги попадешься, дам по шее. Тебе решать.
– Иди к дяде Тому! – только и успела сказать Юна и снова зашлась в стоне.
Энни‑Тряпичница принялась расправлять клеенку на постели, а Фрэнк почувствовал большое облегчение оттого, что эта колдунья отпустила его на волю. Он медленно спустился по лестнице. Увидев на кухне Тома у кастрюли, в которой кипятилось тряпье, он разразился слезами.
– А вот и наш добрый молодец! – Том сгреб его в охапку. – Ну, будет тебе! Все с тетей Юной обойдется, сынок! Ребеночек у нее будет! От теть всегда шуму много, когда они ребеночка рожают. Им так легче, чтоб он на белый свет вышел. Вот увидишь.
Но Фрэнк плакал не из‑за тети Юны, ее вида и криков. В ужас его привело ночное пугало, которое он увидел наверху. А там в это время Юна тужилась все сильнее, помогая ребеночку выйти на белый свет, и ее стон перешел в крики. Фрэнку слышно было, как бабка подбадривает ее, чтобы та громче кричала.
Фрэнк вышел на улицу и оседлал велосипед. Он гонял по двору, под открытым окном, из которого голосила его тетушка. Проехался до пруда и обратно.
– Никогда больше этого гада к себе не подпущу – так и скажи ему, – услышал он, как вопит тетя.
В окне появилось лицо Энни‑Тряпичницы, она сверкнула на него глазом и захлопнула окно.
Затем все стихло.
Некоторое время спустя, когда уже спускались сумерки, дверь отворилась, и Энни‑Тряпичница позвала Фрэнка.
– Поди‑ка сюда, солнышко, иди глянь.
Фрэнк осторожно вошел. На плите все еще мирно кипятилось тряпье. Повитуха пошла наверх перед ним и открыла дверь в спальню. Юна сидела в постели и держала спеленатого ребенка. Том сидел на кровати рядом и держал другого.
– Двоюродные твои, – с гордостью сказала Энни‑Тряпичница. – Две хорошенькие девчушки. Запомни, за ними глядеть надо и всегда во всем помогать.
Фрэнк, раскрыв рот, смотрел на розовые макушки, видневшиеся из‑под пеленок. Том глупо улыбался. На глаза у него навернулись слезы. Слабо улыбалась и измученная Юна.
– А теперь, – обратилась Энни к Фрэнку, – помоги‑ка мне кой‑чего сделать.
Она заворачивала что‑то в газету. Как будто отрезанный кусок печени размером с небольшой мяч. Газета намокла, и Энни пришлось взять еще несколько листов – получилось что‑то вроде свертка от мясника.
– Пошли, солнце мое, – сказала она, держа перед собой сверток. – Иди за мной.
Они вышли во двор. Фрэнк побаивался, но старался не отстать от этой карлицы.
– А где тут лопата? Молодец! То, что надо.
Она привела его к дальнему краю огорода, где Том выращивал лук, ревень и красную смородину.
– Надо нам все пчелкам рассказать. Обязательно. Расскажем? Расскажем про твоих двоюродных сестренок?
– Расскажем, – согласился Фрэнк.
Повитуха нашла местечко под кустами смородины и положила туда сверток. Потом выкопала в земле ямку, поместила туда послед и обернулась к Фрэнку, уставившись на него зрячим глазом.
– Слушайте, птички, пчелки‑невелички, слушай всяк кусточек и слушай ветерочек. Ну‑ка, солнышко, повторяй за мной!
Энни‑Тряпичница помогла ему проговорить присказку.
– Ну вот, дело сделано.
Она засыпала сверток землей и с хрустом распрямила спину.
Они подходили к дому, когда во двор въехала на коне всадница.
– А это кто будет? – спросила Энни у Фрэнка.
– Мам! – закричал Фрэнк. – Двойняшки!
– Да не может быть! – сказала Кэсси, соскакивая с серого приземистого коня. Она похлопала его по бокам, и тот послушно потрусил в конюшню.
– Еще как может! – заверила ее Энни‑Тряпичница. – А ты сымай сапоги и руки хорошенько вымой, а потом уж к ней иди.
Выполнив указания Энни, Кэсси поднялась к сестре, а Том спустился. Он собирался расплатиться с повитухой. Она работала от себя – не хотела связываться с официальной медициной, но все вокруг говорили, что в своем деле ей нет равных. И все же она отказывалась взять у него хоть пенни, пока все не закончит – мол, еще уборки полно.
– А для чего нужны были эти тряпки? – спросил Том, показывая на булькающую кастрюлю.
– А, да это так. Чтобы таких, как ты, делом занять – чтоб под ногами у меня не путались. Но я их все равно заберу, ладно? И от чайку бы теперь не отказалась.
Том провел рукой по подбородку и вспомнил про игру в куклы.
В это время Фрэнк бежал по полю. Что ему было до птичек, пчелок, всяких там кусточков и ветерочков – он хотел поделиться новостью с Человеком за Стеклом.

12

Пока на ферме царила вся эта суматоха, Олив делилась с Мартой своими страхами – она боялась, что ее собственный домашний очаг может скоро дать трещину. Дело было в Уильяме. Он во всех смыслах был хорошим мужем и отцом – не жалел сил на свою зеленную лавку, в детях души не чаял, пил в меру, не играл и не шатался где попало. Но что‑то такое было у него на уме.
– В облаках витает, – жаловалась Олив. – Он все время будто не со мной. А заговоришь с ним – вздрогнет, будто у него за спиной шарик воздушный лопнул. И смотрит на меня долго, ровно не узнает. Точно, душа у него не на месте.
– Может, из‑за работы? Вдруг с деньгами неладно, а тебе говорить не хочет?
– Да я же всю бухгалтерию веду! У меня каждый пенни на счету, мам. Все у нас нормально.
– А прямо не спрашивала?
– Он у нас такой же говорун, как отец. Ты же знаешь, как мужики разговаривают.
Марта отхлебнула портера, с шумом втянув в себя черный пенистый напиток, и задумалась над словами дочери. Когда замолчал Артур, она гадала – не ее ли в том вина. Может, запилила мужика, душу из него вынула острым своим языком? Но Марта не была сварливой бабой. Видала она баб, которые мужей затюкивали. В барахло превращали. Мужика затюкать – проще простого. Выбрать время и начать долбить без продыху, и скулить, и влезать в душу, брюзжать и ворчать, изводить и кричать до тех пор, пока человеку не останется одно из двух: уйти или остаться – раздавленным. Тот, кто остается, – или уже не мужик, а тюфяк и размазня, или комок тлеющей ярости, стиснувший зубы, только посмотрит косо, а рта раскрывать и ввязываться в схватку больше не будет.
Неужели и она Артура так доконала? Да нет, его свое тяготило. Он ее не винил. Если верить Артуру, он погрузился в молчание, чтобы унять весь этот многоголосый шум. И говоря о голосах, он имел в виду не только крики домочадцев, которых можно было потрогать руками. «Хватит с ними болтать – тогда и они с тобой не будут», – сказал он однажды.
Но Марта подозревала, что Олив как раз из тех, что способны сломать мужика бесконечными приставаниями. Олив всегда была не прочь поплакать и повыспрашивать о том о сем – скоро начинало казаться, что это дождик тихо стучит по крыше бомбоубежища. Марта думала – не окажется ли Уильям из тех, что уходят? Надеялась, что нет, но боялась.
– Что ни говори, а выходила я совсем за другого человека, – хмуро подытожила Олив.
– Может, это из‑за войны, – предположила Марта. – Может, чего случилось тогда, а теперь ему покоя не дает.

– Морковку‑то, видать, мыши грызли, – буркнула покупательница в лавке Уильяма, когда он вываливал морковь на стальную чашку весов.
– Ну, погрызли чуть‑чуть. Может, тогда брюквы возьмете?
– С чего это я брюкву брать буду?
– Ну, тогда репку?
– Если бы мне репа была нужна, я бы ее и попросила.
– Ладно, миссис Стивенсон, а пастернака не хотите – хороший, крупный уродился. Сядете верхом и поскачете себе домой.
Миссис Стивенсон пристально на него посмотрела. Поняв, что он не шутит, она собрала купленные овощи, заплатила и, не сказав больше ни слова, вышла из лавки. Уильям запер за ней дверь на засов и перевернул вывеску стороной, на которой было написано: «Закрыто. Даже из‑за апельсинов Яффы не открою». Он опустил ставень и прошел в сумрачную кладовую за лавкой.
Там, посреди картонных коробок, наставленных под самый потолок, стояло старое кресло с торчащими из‑под обивки пружинами и конским волосом. Упав в кресло, он вынул пачку сигарет «Синьор Сервис» и закурил. Потом вынул бумажник, в котором между кожей и шелковой подкладкой хранилась маленькая фотография.
С нее глядела женщина, которой он никогда не видел. Он знал только, что зовут ее Рита Карсон и что муж ее погиб на войне. На обратной стороне фотографии рукой мужа был написан ее адрес. Уильям затянулся и стал рассматривать фото. Рита склонила голову к плечу. У нее были красивые, строго очерченные брови дугой. На обнаженное плечо длинной завесой ниспадали волнистые волосы.

– Ух ты! Вот так Рита! Я таких и не видал никогда!
– Все так говорят, – сказал Арчи, выхватывая фотографию из рук Уильяма и пряча ее обратно в бумажник. – Она еще и рыжая. Снимаю каску. Жарковато в кастрюле сидеть.
– Смотри, как бы капрал не увидел, – предостерег его Уильям.
Он извлек из своего бумажника фотографию Олив – она стояла в симпатичном летнем платье на заднем дворе дома Вайнов.
– Хороша, сын мой, очень даже хороша, – сказал Арчи. – Красавица!
Но Уильям знал, что Арчи говорит это из великодушия, понимая, что Рите никто в подметки не годится.
Шел август 1944 года. Наступление союзных сил увязло в жестоких пехотных боях. Уильяма, которого к этому времени назначили интендантом, и Арчи отрядили в караул – охранять обстреливаемый замок к северу от Фалеза, всего в нескольких милях от немецких бронетанковых дивизий. Они гадали, зачем их отправили на это задание, пока часа через два не приехал на машине денщик офицера и не увез с собой с полдюжины ящиков вина, которое хранилось в обширных погребах замка.
– Вон оно что! – проворчал Арчи. – Значит, мы тут эту халабуду стережем, чтобы кучка офицериков винцо французское лакала да тушенкой закусывала? Во как!
Уильям, уже побывавший за войну на побережьях в Дюнкерке, Северной Африке и Нормандии, ответил ему:
– Слушай, помолчал бы ты! Тут самое непыльное местечко из всех, где воевать приходилось, и в какую‑нибудь дыру мне отсюда совсем не хочется.
На следующий день у них было ощущение, что о них забыли. Арчи спустился в погреба и вернулся с двумя бутылками вина. Уильям колебался. Им было сказано: только попробуйте к чему‑нибудь прикоснуться – под трибунал пойдете. Пробки пришлось вдавить в бутылки, а пить стали из котелков – мало ли, кто‑нибудь заметит.
– Ты был в погребе? Настоящая, блядь, пещера! Заблудиться, на хер, можно. Бутылок – хоть жопой ешь, и бочек полно.
Они пили вино под послеобеденным солнцем. Подолгу ничего не было слышно – только пчелы и мухи жужжали в сухой траве, да где‑то на дереве вдруг начинал стрекотать сверчок. И лишь время от времени гулкие выстрелы орудий и отельные пулеметные очереди напоминали им о ели их пребывания. Они говорили о том, что будут делать, когда вернутся домой. Уильям рассказал, как он спрыгнул с поезда, когда возвращался из Дюнкерка. Это произвело впечатление на Арчи. Он ушел поживиться еще парой бутылок.
– Вот бы и мне так, – сказал он, ставя бутылки на самодельный стол, сооруженный ими перед изысканно украшенными деревянными дверями замка. – Вернуться и забабахать с Ритой ребенка.
– Успеешь еще, – ответил Уильям. – У тебя же три дня побывки будет.
Арчи покачал головой:
– Не‑е. Я домой не вернусь.
– Как это?
– Не суждено мне. Не вернусь я с этой войны.
Уильям, не понимая, снова покачал головой.
– Ну, сидит где‑нибудь фриц хренов, так? – сказал Арчи. – И целится из винтовки сюда. – Арчи ткнул себе выпрямленным пальцем в лоб. – Или из танка, или из миномета, или ракетой, не знаю уж там чем, знаю только, что домой не вернусь.
– Ты не можешь этого знать. Этого никто не знает.
Уильям рассказал ему, как несколько раз был на волосок от смерти. Как в Дюнкерке на берегу снаряд разорвался всего в нескольких футах и У него под ногами провалился песок. Как песок потом посыпался на него сверху, словно рой золотых жучков, пока его не закопало, – ох и наелся он песочку тогда. Потом его втроем откапывали.
– Я думал, крышка мне. Хуже в жизни не бывало. Но знать‑то все равно не знаешь. Выкарабкался. Как можно знать?
А потом он рассказал Арчи, что об этом кошмаре каким‑то образом проведала Марта. Осколком от взрыва ему содрало кусочек кожи с головы, и Марта увидела это.
– Бывают такие бабы, – сказал Арчи. – Не хочу сказать ничего плохого про твою тещу, Уилл, но они – как ведьмы. Видят и знают.
– Да, на ведьму она смахивает.
– А я и сам, может, из той же породы. И вижу, и знаю. Не вернуться мне домой.
Они допоздна потягивали вино и курили. Может быть, это вино пили бы сейчас в лондонских фешенебельных гостиницах – «Савое» или «Ритце», если бы не война. Арчи все попадались бутылки, каждая из которых могла бы им стоить недельного заработка. Разговаривали они необычно много и уже друг в друге души не чаяли. Уильям хохотал над словами Арчи, а когда один начинал говорить серьезно, другой слушал его, стараясь не проронить ни слова. То и дело повторяли, что их, должно быть, забыли. Ну и ладно, решили они, подождем, пока вино не кончится…

Уильям, сидевший в глубине своей лавки, оторвался от фотографии Риты Карсон, только когда дотлевающая сигарета обожгла ему пальцы. Он должен был передать Рите то, что просил его Арчи, и не передал. Он опоздал уже на пять лет.
Арчи оказался прав, он не вернулся домой. Может быть, он действительно предвидел это. На войне обычно обещали друг другу: если один не вернется домой, то другой передаст его жене какие‑нибудь слова от него. То, что Уильям просил передать Олив, было незамысловато, но искренне: Арчи должен был сказать ей, что Уильям всегда ее любил. А вот Рите Арчи приготовил совсем другое. Да такое, что Уильям, вернувшись домой, никак не мог собраться с силами передать ей.
Но он собирался. Готовился отыскать Риту, посмотреть ей в глаза и повторить то, что велел сказать Арчи.
Когда он только пришел с войны, идти передавать такие слова казалось нелепым. Под непрекращающимся огнем люди могли сказать друг другу все, что угодно. Или ничего не говорить – и как ни жутко, это было почти то же самое. Но когда Уильям вернулся в Ковентри и увидел лежащий в руинах город, он медленно шел и считал про себя, кто остался в живых и кто погиб, и все, что было с ним на войне, виделось ему хоть и ярко, но словно на каком‑то островке в прошлом. То, что происходило на этом острове, никак было не вписать в тот мир, куда он вернулся, – лучше и не пытаться. Даже обещание другу, погибшему однополчанину, больше не имело ни смысла, ни силы.
Так было долго.
Но вот прошло пять лет, и по мере того как Уильям сживался со своей памятью о войне, то подолгу скучая и бездействуя, то вдруг пугая всех безумной, кипучей деятельностью, он стал чувствовать себя иначе. Он вернулся в семью, к хорошенькой дочурке, уже четырехгодовалой, в город, которому нужны были – и слава богу! – не разговоры о войне, а люди, которые могли бы засучить рукава и взяться за работу.
Он работал. У него теперь была лавка, и опыт военного снабженца помог ему. Он потратил время – и не зря. Едва отрываясь от работы, он стал отцом еще двоих детей. И вдруг ему стали сниться сны.
После войны ему долго ничего не снилось. А потом стал повторяться один и тот же сон. Дюнкерк, берег моря. Он смотрит в небо, там чайка превращается в немецкий «хейнкель», а тот – в красный воздушный шар. Он не может оторвать взгляда от шара, медленно падающего на землю. Потом глухой взрыв, и песчинки становятся золотыми жучками – они снуют у его головы, обсаживают его, закапывают своим роем, дышать уже нечем… Тут он просыпался. Олив о своем повторяющемся кошмаре он не рассказывал. Вставал рано и принимался за дело.
У Уильяма ума хватало. Он понимал, почему ему снятся эти сны. И еще он отдавал себе отчет в том, почему у него так бурно и успешно идут дела: когда работаешь на износ, не поднимая головы, некогда думать о войне. Работы было невпроворот.
Но тяготы солдатской жизни постепенно отступали в прошлое, он понемногу успокаивался и даже начал размышлять над тем, что недавно пережил. Он понимал, что, уйдя с головой в работу и семейную жизнь, он убегает от своей памяти.
Его нынешняя послевоенная жизнь мужа, отца и завзятого лавочника – жизнь без оглядки – грозила похоронить его. Последние пять лет прошли как в беспамятстве. Не успел он оглянуться – и увяз по горло. Он задыхался.
А тут еще это обещание, которое он дал Арчи насчет его жены Риты.

На четвертое утро дежурства у замка под Фалезом солнце взошло кроваво‑красным диском, и день, казалось, даже для сверчков в траве был невыносимо жарким. Арчи проснулся, пошатываясь, пошел во двор и подставил голову под струю воды из‑под механического насоса. Уильям жарил свежие яйца. Куры, рывшиеся в земле на задворках замка, вдруг надумали нестись. Арчи и Уильям наткнулись на кладовую, забитую банками с консервами, и теперь отъедались после армейского пайка.
– Не буду я сегодня одеваться, – сообщил Арчи. – Ну его.
– Смотри, застанут в таком виде – вставят.
– Слышишь? – сказал Арчи.
Уильям прислушался. Ничего не было слышно, кроме шкворчания яиц, жарящихся в его котелке, – он так и сказал.
– Вот именно. Когда ты в последний раз канонаду слышал? А? Говорю тебе, старик, про нас забыли. война мимо прокатилась. Можно сидеть тут себе как сыр в масле. А когда все кончится, нам скажут. Мы тут, старик, как у Христа за пазухой.
– Хорошо бы, если так.
– Не волнуйся. Одеваться я не буду, и дальше – что хочу, то и делаю. Хочу сидеть в трусах, как лорд Снути  хренов и нажираться, как свинья. Не желает ли ваша светлость к яичкам отведать еще и стаканчик кларета тысяча девятьсот тридцать второго года?
– Его светлость желает, – ответил Уильям. И они с утра клюкнули, и к полудню оба уже
были хороши. Уильяму было жарко в форме, и он снял рубашку. Арчи сидел, изнемогая от жары, в длинных армейских трусах и отхлебывал из бутылки. Осушив, он бросил ее через плечо. Бутылка с глухим звуком упала в траву. Он остановил блуждающий взгляд на Уильяме.
– Говорю тебе, старик, забыли нас.
– Такой везухи не бывает. Жди, забудут про тебя в армии! За пару шнурков удавятся.
– А чего ж мы тогда здесь сидим? Посмотри‑ка вокруг. Чего тут стратегически важного? Никчемное место. Нас тут поставили погреба винные охранять для того офицерика, что нашел их. А он уже где‑то в другом месте, и другие два парня ему там винцо стерегут. Потом еще два и еще – и так до самого Берлина. А может, убили его. Так или не так, а нас тут забыли, старик. Можно сбежать – никто и не заметит.
– Я в Дюнкерке, Тобруке  и в «Золотом секторе»  воевал. Не собираюсь сейчас дезертировать, когда наша почти взяла. Мне как раз начинает нравиться. Будем здоровы!
– Тебе‑то хорошо. Ты дома будешь, когда все это кончится.
– Опять начинаешь? Хватит. Арчи сидел прямо, как стена.
– Слушай, Уильям. Сделаешь для меня кое‑что, когда вернешься? Передашь Рите моей, что я скажу?
– А куда я денусь? – заверил его Уильям.
– Я не шучу. Передашь ей точно мои слова?
– Я же сказал, передам.
– Хорошо. Запоминай.
– Давай не тяни.
– Короче, передашь ей вот что: «Арчи наказал мне, чтоб я к тебе пришел и сказал – ты мне должна дать».
Уильям рассмеялся. Глотнул красного вина и засмеялся снова.
Арчи, по‑видимому, было не до смеха.
– Я серьезно. Так ей и передай.
– Ладно. Отлично. Постучусь в дверь и так ей и скажу.
Но Арчи странно смотрел на Уильяма. Взгляд его подернулся какой‑то дымкой.
– Любит Рита это дело, ох и любит. Любит, чтобы я ее в шейку целовал. Чтоб сосок зубами брал – как виноградину берешь, осторожно, чтоб кожицу не прокусить. Любит, когда живот ей лижу и между бедрами. И клиторок. Просто с ума сходит, когда я ей клитор языком ласкаю.
– Арчи! Не хочу я это слушать.
Уильям никогда на ласкал Олив клитор. Главным образом потому что не знал, что это такое.
– Я тебе должен все это рассказать – вдруг ей доказательства понадобятся. Вот это и передашь. Рита по‑собачьи любит. Ох и любит!
– Арчи, заткни фонтан!
– Но кое‑что ее точно убедит – если это понадобится. Любит она, чтобы я ей складочку под коленкой целовал. Из всех баб, что у меня были, ни одну это так не заводило. Наш секрет. Может, у тебя хорошо получится – и Рита обо мне вспомнит, так ведь? И вроде это я с ней буду, так ведь? Ну, ясно тебе, что передать надо?
Уильям смотрел ему в глаза. Арчи действительно не шутил.
– Не мели чепуху.
Арчи покачал головой. Потом поднялся со стула и, шатаясь, взял винтовку «ли‑энфилд», прислоненную к стене. Передернул затвор и направил винтовку на Уильяма.
Уильям набычился:
– Хватит херней страдать.
– Обещай, что передашь ей.
– Убери эту дуру. Мне это не нравится.
– Ты уже пообещал. Скажи, что передашь, – или я сейчас в тебе дырку сделаю. Я не шучу.
Уильям понимал, что Арчи пьян, но какое‑то внутреннее чувство говорило ему, что все очень серьезно.
Уильям моргнул первым:
– Я же сказал, что передам. Убери, к черту, эту винтовку.
Арчи улыбнулся и снова поставил свой «ли‑энфилд» к стене. Потом ушел в тень под замком. Уильям отпил из бутылки кларета и закурил очередную сигарету. Он поймал себя на том, что у него дрожат руки. За все военное время ни в одной из переделок ни разу еще никто вот так не целился ему прямо в грудь. Докурив сигарету, он решил пойти и высказать Арчи все, что он о нем думает. Он уже входил в замок, куда тот удалился, как вдруг услышал шум из винных погребов и остановился.
Это орал Арчи. Разобрать что‑либо было невозможно. Он выкрикивал имя Риты и еще какие‑то слова – ничего было не понять. Сквозь вопли Уильям услышал звон бьющегося стекла – это Арчи швырял бутылки с вином в кирпичные стены погреба, и они разлетались вдребезги. Как будто там бесновался раненый зверь. Пьяный вой все не стихал.
Не успев решить, что же делать, Уильям услышал, как где‑то рядом что‑то затарахтело. Он оглянулся.
– Вот черт! – ругнулся он и рванулся обратно, к столу, на котором валялось брошенное оружие.
Это, разгоняясь и поднимая пыль, ехал к замку джип. Уильям сдернул со спинки стула рубашку, надел ее и стал торопливо застегиваться. Потом схватил винтовку.
Джип остановился в нескольких ярдах. Из кабины на Уильяма угрюмо смотрел водитель. Дверца открылась, и вылез офицер британской армии.
– Здравствуйте, капрал, – сказал офицер.
– Здравия желаю, сэр! – крикнул Уильям, вытянувшись по стойке «смирно».
Молодой капитан бросил взгляд на винтовку Арчи, прислоненную к беленой стене. Потом посмотрел на босые ноги Уильяма.
– Капрал, у вас ничего не случилось?
– Никак нет, сэр!
– Вольно, капрал. Ну и вид у вас. Скажите спасибо, что у меня нет настроения посадить вас под арест.
Уильям расслабился, поспешно натянул носки и ботинки.
– Я готов, сэр.
– Пора двигаться, капрал. А где второй охламон?
– По нужде пошел, сэр.
– Собирайтесь. Я только хочу с собой пару ящиков взять. Чтоб воевалось веселей, правильно, капрал?
– Так точно, сэр! – Уильям уже готов был бежать. – Пойду принесу вам пару ящиков из погреба.
– Я с вами, капрал. А то еще, чего доброго, лосьона для ног принесете.
Уильям не стал обижаться.
– Там внизу все вверх дном, сэр. Куча стекла побитого. Света нет. Опасно там, сэр. Я сам схожу.
– Не городите ерунду, капрал. Я хочу выбрать пару ящиков для себя. Вперед.
– Есть, сэр. – Уильям повел за собой капитана в погреб, ломая голову, как бы выручить Арчи.
Тут из погреба раздался звон очередной разбитой бутылки, рев и вопли.
– Что за черт?
Уильям доверительно наклонил голову. Он за один день больше узнал о войне, чем смог бы о ней узнать этот молоденький капитан за всю оставшуюся жизнь, – они оба это понимали.
– Сэр, если человек ревет, как зверь, в винном погребе, надо дать ему выкричаться. Вот так, сэр.
Снова услышав из погреба звериные вопли, капитан посмотрел на Уильяма и кивнул. До него словно дошла какая‑то мудрость, которой ему не удалось почерпнуть за годы учебы в дорогой частной школе. Может быть, каждого рано или поздно ждет такой французский винный погреб, может быть, и сам он когда‑нибудь окажется в таком положении, и, видимо, нужно прислушаться к тому, что тебе говорят другие.
– Капрал, я пойду осмотрю замок. Ровно через полчаса вы оба должны быть готовы к отъезду. Понятно?
– Так точно, сэр. Спасибо, сэр.
И через полчаса оба, Уильям и Арчи, стояли в полном походном обмундировании, выбритые, в касках, с винтовками через плечо, и ждали команды садиться в машину. У Арчи глаза были воспаленные и красные от слез, на щеке был небольшой порез от стекла, но он, не шевелясь, стоял по стойке «смирно». Тем временем офицер с водителем загрузили в джип с полдюжины ящиков вина.
– Отлично, – сказал капитан, приглашая их жестом в машину. – Поехали обратно воевать.

Сидя среди картонных коробок в дальней комнате своей овощной лавки и всматриваясь в фотографию, Уильям решил, что пойдет к Рите. Деваться было некуда.
Сначала ему казалось, что дело предано забвению. После той пьянки у замка под Фалезом Арчи больше об этом не говорил. Не говорил, пока смерть не настигла его, – тогда, умирая, он поделился с Уильямом еще кое‑какими интимными секретами и снова взял с него слово.
Но Уильям успел похоронить и свое обещание, и еще много чего с войны. О многом хотелось забыть. Правда, совсем изгнать воспоминания не удавалось. А воскресло все это в памяти самым странным образом. Виной был четырехлетний Фрэнк, сынишка Кэсси.
Однажды после обеда у Марты Уильям стоял на заднем дворе и тихо себе курил, на минутку выбежав из дома, в котором шумно смеялись, щебетали и перебранивались сестры Вайн. Вышел Фрэнк, прижав к себе игрушечное ружье, которое ему вырезал Том из дубовой доски, и наставил его на Уильяма. Тот зажал сигарету губами и поднял руки вверх. И тут ребенок четко произнес:
– Рита.
Сигарета выпала у Уильяма из губ. Она лежала на сизых булыжниках двора и дымилась. Уильям посмотрел на сигарету, потом на Фрэнка. Малыш ушел в дом. Что это было? Откуда он знал это имя? Уильям был потрясен до глубины души. Фрэнк протянул руку и вытащил прошлое, как ребенок, играющий на пляже, вытаскивает из‑под песка гранату.
С тех пор Рита не шла у Уильяма из головы.

13

У Юны началось трудное время двойного материнства. Первые недели после рождения двойняшек Джудит и Меган ей приходилось нелегко. Близнецы оказались здоровыми, но ночами спали плохо. Зато ели хорошо – от груди их было не оторвать, природа заставляла их бороться хотя бы за половину материнского молока. Соски у Юны потрескались и болели. На этот случай предлагалось новое патентованное средство – разведенное сухое молоко в бутылочках. Конечно, это облегчало жизнь матерям.
Но Юна давно жила в деревне, и некий здравый смысл – он был куда старше патентованного средства – зудел и подсказывал ей, что дело не только в том, чтобы выдавить молоко в два твердых клювика. Поэтому она упорно придерживалась старой практики, втягивала в себя воздух, ругалась шепотом и говорила, что потрескавшиеся соски – это и есть настоящая любовь. В конце концов соски у нее стали твердыми как сталь. Она даже сказала Тому, что тут только кузнец поможет. Том едва заметно улыбнулся, про себя содрогнувшись и восхищаясь женой.
Едва успела она как‑то к этому приноровиться, у нее развился мастит левой груди, ей стало нездоровиться – заканчивалось действие смягчающих материнских гормонов. Мастит обессилил ее, хуже того – она впала в уныние.
– Родильная хандра, – сказала Олив. – Я с каждым из своих наплакалась.
– И я, – вставила Кэсси.
Она тоже любила поделиться мудростью, которую в семье Вайнов раздаривали направо и налево. Это придавало ей важности – она была в кругу, в который не входили старшие сестры Аида, Эвелин и Ина. Из двух последних Эвелин тоже присутствовала при обсуждении тягот Юниной жизни. Старая дева большими глотками пила чай, слушая грубые разговоры сестер о материнских делах. Фрэнк в это время возился под кухонным столом с игрушечным поездом.
– Может, ей даже поганей, чем мне было, – сказала Марта и посмотрела на Эвелин, как бы приглашая ее принять участие в общей беседе. – Когда появились вы с Иной, все было не так, как с другими девочками. Тоска на меня напала зеленая.
– Неужели? – спросила Эвелин.
– На несколько недель. Это не хандра даже. Это не просто поплакать, что отцвела твоя юность. Больше похоже на то, будто скелет тебе руку на плечо положил и вниз тянет. С мыслями не собраться. Все время перед тобой эти ротики, и не знаешь, хватит тебе сил их через реку переправить или нет.
– Через какую реку? – спросила Кэсси.
– Не знаю, через какую, – сердито ответила Марта. – Просто мне это так виделось. Первый год только и думаешь, как бы с ними через эту реку переплыть. Ну, а потом, когда на сушу выйдешь, можно и передохнуть немного.
Дочери Марты не любили вспоминать, что три мальчика умерли у Марты во младенчестве. Эвелин сказала:
– Мам, я знаю, о чем ты.
– Том очень переживает, – сообщила Кэсси.
– Ну, наша Юна не из тех, кто нос вешает, – вставила Олив. – Уж чтобы ее сломать, надо хорошенько потрудиться.
Это‑то больше всего Марту и беспокоило. Юна была самой сильной и жизнерадостной из всех сестер.
– Коли ее тоска зеленая одолеет, трудно ей придется. Ох как трудно! По себе знаю.
Она смотрела на Кэсси. Потом перевела взгляд на Фрэнка, игравшего под столом. Кэсси понимала, что означает этот взгляд.
– Подсобить надо, – сказала Марта. – Пусть, наверно, Фрэнка Бити с Бернардом возьмут.
Эвелин со звоном поставила чашку на блюдце. Олив сжала челюсти. Только Кэсси радостно выпрямилась, услышав это предложение, ведь и она теперь сможет побыть у Бити и Бернарда в их большом доме, где разные люди живут вместе.

Эвелин и Олив не нравился как раз этот большой дом‑коммуна под Оксфордом. На их вкус, в большом общем доме под Оксфордом чересчур попахивало бесстыдством. Из всех сестер только Юна да Кэсси не выразили Марте своей озабоченности по поводу этого общего дома.
В доме под названием Рэвенскрейг‑Лодж Бити и Бернард поселились на время учебы. Тогда все решили соображения удобства и экономии. Дом принадлежал профессору одного оксфордского колледжа. Профессор сдавал комнаты студентам за номинальную плату в обмен на их участие в эксперименте по проживанию в коммуне. Что такое «проживание в коммуне», было для Вайнов загадкой. До них доходило только то, что там совместно готовят и убираются, и вначале идея не вызвала возражений. И только после окончания учебы, когда Бернард и Бити вышли из колледжа с дипломами, уважаемыми людьми, в семье стали сомневаться, нужно ли им и дальше жить там – ведь ожидалось, что они сразу оттуда съедут.
Видимо, Бити и Бернарду показалось удобным жить в Рэвенскрейге. Нет, у них не было планов найти новое жилье. Они сообщили, что эксперимент по совместному проживанию идет успешно и они хотят пока там остаться. Сестрам становилось понятно, что все эти красивые слова о «проживании в коммуне» и «эксперименте» лишь прикрывают то, что Бити и Бернард с удовольствием живут в грехе.
– Видать, хорошо там у вас! – прошептала как‑то Кэсси, когда Бити с Бернардом приехали в гости.
Почти все остальные сестры ничего хорошего в этом не видели. Уж Аида – точно.
– А свадьбу они играть собираются?
Аида задала вопрос, на который ни у кого не было ответа. Похожий на мертвеца Гордон, осклабясь, попытался пошутить:
– Э‑э‑э, может, они… там свободной любовью занимаются… – Но его юмор никто не оценил.
Аида бросила на него убийственный взгляд, и Гордон замолчал, встал и вышел во двор к мужчинам.
– Странно все это, – высказала свое мнение Олив.
– Я бы даже сказала, что это бесстыдство! – уточнила Ина.
Слово «бесстыдство» возникло, потому что Бити совершила ошибку – не захотела пощадить чувств своих сестер. Она слишком разоткровенничалась и рассказала о том, что в одном доме с Перегрином Фиком, смутьяном‑марксистом, профессором философии, владевшим Рэвенскрейгом, жили в то время его дети от двух разных матерей, что обе матери тоже продолжали сосуществовать под той же крышей и что первая из них теперь снова беременна, – на этот раз отцом должен был стать коллега Фика, тоже проживавший в «коммуне». Хорошо, что Бити еще не все подробности рассказала.
– Да объясните же мне, что к чему, – не раз просила Марта, пытаясь разобраться в том, что же происходит в Рэвенскрейге.
– И что, вы все обедаете за одним столом? – спрашивала Аида.
– Нда… – Это было все, что могла выдавить из себя Олив.
Мужчины во дворе подходили к этой теме иначе.
– Так что, Бернард, у вас там все на всех женаты, что ли? – подначивал Том.
– Это не так, – ответил Бернард. Он часто не мог понять, шутят с ним или говорят всерьез. – Совсем не так.
– Э‑э‑э‑э‑э… свободной… любовью… занимаетесь, в общем… – Гордон тоже не хотел упустить возможность поддразнить Бернарда.
– Да нет, не свободной любовью. Не то чтобы у нас все спали с чужими партнерами. Это не так. Просто у нас нет жестких требований к браку, вот и все.
– Нет жестких требований? – повторил Уильям, выпуская дым. – Смотри только при Марте такое не брякни. А то шкуру с тебя заживо сдерет.
– На скотный двор смахивает, – подмигнул Уильяму Том. – Бычок всех коровок покрывает.
Бернард добродушно засмеялся:
– Да нет же, Том. Ты неправильно все понимаешь.
– Э‑э‑э‑э‑э… оргия… как у древних… римлян…
– Ну и молодежь нынче пошла, – покачал головой Уильям. – Ну что ж, удачи!

Вот поэтому‑то, когда через несколько недель после этих разговоров Марта предложила отдать Фрэнка в заботливые руки Бити и Бернарда в Рэвенскрейге, Эвелин звякнула чашкой, а Олив зашипела.
– Нужно Юну освободить, вот что, – сказала Марта. – А куда парня девать? Я против Аиды с Гордоном ничего не имею, но им трудно будет перестроиться. У тебя, Олив, и с твоими троими забот полон рот. – (О том, что Олив в последнее время из‑за ополоумевшего Уильяма места себе не находит, Марта промолчала.) – А уж Эвелин и Ине и подавно не нужно, чтобы мальчишка по гостиной у них носился, – хоть и дар у него, правда, Кэсси?
– Дар у него есть. Это да, – подтвердила Кэсси. Эвелин откашлялась. Марта взглянула на нее.
Олив и Кэсси посмотрели на Марту, а у той взгляд почему‑то задержался на Эвелин.
– Мы тут кое‑что обсудили. С Иной. Обговорили. Ну, может быть, дадите его нам ненадолго?
На губах Марты мелькнула улыбка – казалось, она пытается ее сдержать.
– Что, ты с Иной? Не дурите! Ну как ты да Ина с мальчишечкой управитесь? К нему ж с любовью надо! Да вы посмотрите на него!
Все обернулись на Фрэнка, сидевшего на корточках под столом, – он вдруг понял, что разговор идет о нем. Он посмотрел на Марту большими карими глазами – таких ни у кого из Вайнов не было, и они даже прозвали его глаза «американскими».
– Ты ведь говорила, что он будет жить у всех по очереди, – ну вот, мы готовы, – сказала Эвелин. – Мы все обговорили с Иной.
– Нет, Эвелин, у вас дел хватает: церковь спиритуалистов, то да ce. Не нужно вам это. Пусть молодые им займутся.
Эвелин сверкнула глазами. Ее не так просто было разозлить, но характер у нее был.
– Да, ты скорее отправишь его в это логово аспидов в Оксфорде, правда? Это, по‑твоему, будет нормально, да ведь? Отличное место для ребенка!
– А что такое логово аспидов? – поинтересовался Фрэнк.
Кэсси расстроилась:
– Не надо так про Бити говорить. Не надо.
– Нет, надо, – вмешалась Олив. – Это как раз надо сказать.
– Не знаю я, какое там гнездо, – сказала Марта. – Но если вы так решили, Эвелин, то не буду вас отговаривать. Только помните – это мальчишка из плоти и крови, его и поцеловать надо, и обнять, и нос ему утереть.
– Мама, мы все это знаем.
Марта состроила гримасу, которая должна была означать, что ее перехитрили.
– Ну что ж, похоже, решено. Единственно – не знаю я, как вы там справитесь.
– Легко и просто, – ответила Эвелин, воодушевляясь своей, как она уже считала, победой.
Тут Марта показала на дверь:
– Тс‑с! Кто там?
За дверью действительно оказался человек. На этот раз они все услышали стук. Это был страховой агент из Кооперативного общества, приходивший каждую пятницу после обеда. Марта отдала Кэсси кошелек, чтобы та расплатилась. Вопрос был решен – в очередной раз.

14

– А как же ферма?
Фрэнк со слезами встретил сообщение о новом месте жительства. Кэсси приехала на ферму за его вещами. Том терпеливо ждал, под глазами у него были мешки от бессонных ночей. Он должен был отвезти их на грузовике в дом Эвелин и Ины.
– Ну что ты, Фрэнк, – успокаивала его Кэсси.
У нее самой глаза были на мокром месте. С переездом Фрэнка и она должна была поселиться в доме сестер на Эйвон‑стрит. Из‑за этого и ей теперь реже придется бывать на ферме и ездить верхом.
– Будешь навещать нас по выходным – когда захочешь. Мама тебя будет привозить – правда, Кэсси?
– НЕ ПОЕДУ Я! – завопил Фрэнк. – НЕ ПОЕДУ!
Кэсси попробовала обнять его, но он вырвался.
– Вот только тетя Юна поправится – и снова приедешь.
Фрэнк убежал от них, выскочил из дома и помчался по двору. Том вздохнул:
– Пусть успокоится, я потом за ним схожу.
– А Юна выйдет проводить его?
– Нет, Кэсси. Паршиво ей. Давай потихоньку уедем, ладно?

Фрэнк миновал коровник и побежал по полю к мостику через канаву. Он спустился под доски и, сидя на корточках, притянул к себе ветки – тут его не найдут. Он прильнул глазом к захватанному, затянутому паутиной стеклу. Человек за Стеклом корчил рожу.
– Мне придется жить с тетками, – пожаловался Фрэнк. – Так что какое‑то время не увидимся. Но я скоро вернусь, тогда и поговорим. Не хочу я жить у этих дур. Эти мои тетки – дуры. Но ничего, я ведь никому не скажу, что ты тут прячешься. Никому не говорил и не собираюсь. Ты ведь не хочешь, чтобы я о тебе рассказывал?
Человек за Стеклом ухмылялся.
– Не хочешь. Вот я и не буду. Прячься тут сколько хочешь. Правда, если тебе поесть охота или, может, гостинцев каких‑нибудь – придется ждать до выходных, ладно?
Человек за Стеклом все ухмылялся.
– Фрэнк! Фрэнки! Ты где, сынок? – услышал Фрэнк, как по полю к нему идет Том.
– На днях потеплеет, – успокаивал друга Фрэнк. – Все будет хорошо.
Он осторожно выбрался наружу, заботливо поправил за собой ветки и, пригнувшись, отбежал вдоль берега, чтобы выскочить в нескольких ярдах от своего потайного места. Том уже удалялся. Фрэнк появился у него из‑за спины.
– Ну что, сынок, пошли в машину? Может, на плече тебя прокатить?
– Не надо, – отказался Фрэнк.

В доме на Эйвон‑стрит все было не так, как на ферме. Он находился всего в нескольких сотнях ярдов от дома Марты, но, казалось, существовал совсем в другом мире. Начать с того, что сестры‑близнецы содержали его в безупречном порядке. Все было по‑военному начищено до блеска. Из углов, казалось, гордо попискивала сама безукоризненная чистота. И пахло тут по‑другому – воском и сухими цветочными лепестками из прихожей. Хотя это давно вышло из моды, в горшках стояли цветы: высокие фикусы, пальмы, напоминавшие часовых, и папоротники.
Но Ина и Эьелин не пожалели сил, чтобы превратить кладовку в предел мечтаний маленького мальчика, как они их себе представляли. Они позаботились о том, чтобы к ним перевезли игрушки Фрэнка – теперь, расставленные по комнатке, они ждали его. Ина набрала на дешевой распродаже книжек и комиксов и выставила их на небольшой книжной полке в углу. Эвелин где‑то подобрала довоенную фотографию футбольной команды в рамке – одетые в непомерно длинные трусы, футболисты, все как один, щеголяли гигантскими, подкрученными вверх усами. Когда привезли Фрэнка, страшно довольные собой сестры, все же волнуясь, предъявили ему комнату.
– Да, – произнес Том, входя за племянником вместе с Кэсси. – Скоро мы все это раскидаем, и будет классно, правда, Фрэнк?
Он хотел пошутить, но, судя по всему, у него это не получилось. Тогда он поднял глаза на фотографию, висевшую на стене.
– Черт возьми! – воскликнул он. – Неплохая фотка! А что за команда?
Эвелин и Ина переглянулись. Ина сказала:
– Ты что, Том? Футбольная, конечно.
Том почесал в затылке и, чтобы больше не напортить, решил ретироваться, оставив Кэсси и Фрэнка никнуть под важными взорами старых дев‑близнецов. Произошла заминка. Но поскольку ожидалось, что Кэсси останется хотя бы на несколько дней, она предложила сестрам пойти и поставить чайник – а они с Фрэнком пока распакуют вещи. Идея показалась им разумной, и близнецы ушли, как будто с этой задачей можно было справиться только вдвоем.
Так же робко, никогда наверняка не зная, что ребенку нужно, Ина и Эвелин вели себя все время, пока он у них жил. Но в этой до тошноты чистенькой, тщательно прибранной комнатке, где все было распланировано тетями‑близнецами до последней мелочи, Кэсси вдруг захотелось сказать Фрэнку, что Ина и Эвелин очень добры.
– Они такие добрые, Фрэнк. Вот увидишь. Такие добрые.
Фрэнк уже скучал по первозданности, беспорядку и пахучему плодородию фермы. Сбитый с толку, он смотрел на свои педантично расставленные игрушки, аккуратно сложенные книжки, на фотографию футбольной команды в рамке и вдруг расплакался. Кэсси прижала сына к себе.
– Ну, что ты? – прошептала она и сама разразилась слезами.
Ина и Эвелин, как и их новорожденные племянницы на ферме, не были стопроцентными близнецами. Эвелин была выше, у нее было длинное, худое лошадиное лицо. Ина была коренастая, время от времени она надевала очки в черепаховой оправе, выписанные ей бездарным врачом, и тогда начинала щуриться и морщить лоб. Обе носили бесформенные платья с цветочным узором, словно срисованным с пакета для семян, от обеих разило лавандой. Но и в той, и в другой было какое‑то необыкновенное очарование: оно светилось в красоте их глаз, сверкающих как блестки, пришитые к бледным, плоским лицам тряпичных кукол. У обеих глаза постоянно что‑то искали, ни на чем не могли остановиться, всегда были начеку, и от этого возникало ощущение живости и бодрости. Сестры всегда бодрствовали.
Кэсси, которая не чуралась работы по дому, пока ее не одолевали грезы, теперь почувствовала себя неряхой. Парочка бродила по дому с тряпками в руках, ни на секунду не останавливаясь, чтобы спокойно поговорить, – всегда находился какой‑нибудь недостаточно чистый стол, или тумбочка, или угол, который можно было подраить, хорошенько попотев.
– Хорошо бы Фрэнку сходить с нами в воскресенье вечером на Энсти‑роуд, – сказала Ина, подняв подсвечник и начищая и без того блестящую поверхность полки под ним. – У него есть выходной костюм?
– Нет, – ответила Кэсси. Ей поход на Энсти‑роуд был совсем не по душе, но она не знала, как его предотвратить.
– Ну что ж, Кэсси, дорогая. – Эвелин нашла на зеркале в прихожей пылинку и изничтожала ее с таким жаром, что зеркало протестующе попискивало. – Мы тут подумали, что можно съездить с ним в город и купить ему костюм.
– Отлично, – сказала Кэсси и про себя отметила, что должна будет сказать свое слово, – кто его знает, как они собираются одеть Фрэнка.
И Кэсси, и Фрэнка тяготил суровый режим, царивший в доме сестер‑близнецов. Завтрак ставили на стол в семь сорок пять, а в восемь со стола уже убирали. Обычно подавали вареное яйцо или два тоста, которые можно было намазать на выбор джемом из черной смородины или медом, но только чем‑нибудь одним. Само по себе это было бы еще ничего, если бы сестры, завтракавшие раньше, не стояли у них над душой. Они руководили завтраком – сунут Фрэнку вареное яйцо в рюмку, отступят на полшага от стола и следят, как он управится с трапезой. Уронит он ложку – ее вовремя подхватит Ина. Упадет на стол хлебная корочка – ее с готовностью вернет на тарелку Эвелин. С улыбкой на устах эти слуги ждали, пока не пробьет час, и уносили посуду с едва скрываемым облегчением от того, что за четверть часа, отведенную на завтрак, не случилось большого бедствия.
Режим был плох не тем, что тетки были грубы или недовольны. Наоборот, они всегда были приветливы и заботливы. Кэсси хотелось визжать.
Фрэнка от всего этого будто параличом разбило, даже плакать не хотелось. Больше всего он скучал по деревне. Там тоже был свой заведенный порядок, но он диктовался совсем другим – нужно было вовремя подоить коров, в свой час открыть скотине ворота. За завтраком никто на тебя не пялился и не замечал, что ты разминаешь яйцо вилкой. На ферме никто не начинал прибирать игрушки, стоило лишь Фрэнку отвернуться.
Здесь же тетки недреманным оком следили, как бы не распоясались силы хаоса. В деревне никто и не старался все упорядочить – все равно ничего бы не вышло. Жизнь бы не дала. Главное было – накормить и напоить скотину, да чтобы она не потерялась. А живое тем временем прорывалось через все препоны. На ферме было полно нор и ямок, сухих и мокрых, сквозь которые пробивалась жизнь и заражала все своим летучим беспорядком. Там были лягушки и мальки, кролики, мыши и крысы, птицы и барсуки. Копнешь в земле – наткнешься на череп горностая или на ржавеющий металл самолета. Вот что такое деревня, думал Фрэнк. Там не таскаются весь день по дому с тряпкой, там берешь палку и идешь охотиться.
Куда было теткам и их вылизанной обители, пахнущей сухими лепестками, соперничать со всем этим. Очень скучно было у них мальчишке. И лишь одно в их доме вызвало у него любопытство. Об этом говаривала его мать, и ему самому казалось, что он кое‑что в этом понимает.
Тетки разговаривали с мертвыми.

В первую субботу после переезда на Эйвон‑стрит Фрэнка потащили в город к портному и напялили на него один из имевшихся в продаже готовых «выходных костюмов». Кэсси поехала с ними, чтобы не купили чего‑нибудь уж совсем жуткого, но Фрэнку все равно не очень‑то понравилось обмундирование бутылочно‑зеленого цвета, приобретенное тетками. Материал был неприятен на ощупь, и пахло от него противно. Не по сердцу ему пришлись и неизбежные белые чулки на резинках, полагавшиеся к костюму. Не понравилось ему и то, как Ина под пристальным взглядом Эвелин бережно вынула из кошелька хрустящую пятифунтовую банкноту и выложила ее на прилавок, словно карту звездного неба, – смотрите, мол, все. Ему стало куда легче, когда костюм велели снять – до воскресенья его надевать было нельзя.
В воскресенье после обеда его снова втиснули в костюм. Белые чулки доходили до колен, до края коротких штанишек, а продернутые резинки, поддерживавшие чулки, врезались в ноги. Кэсси смочила ему волосы и перестаралась, причесывая и прилизывая их. В костюме было неудобно, ноги жало, кожа на голове горела от щетки – в таком состоянии Фрэнка впервые привели в Свободную евангелическую спиритуалистскую церковь на Энсти‑роуд.
Кэсси села рядом с Фрэнком и всю службу держала его за руку. Фрэнк понял, что его тетушки – не последние люди в церкви. Они приветствовали входящих и, казалось, всех тут знали. Обстановка в церкви была незамысловатая: стол, на нем ваза с лилиями, покрытый лаком деревянный крест; напротив – ряды стульев. Все места были заняты в основном пожилыми дамами в больших шляпах, украшенных искусственными фруктами, бусами, убийственной длины булавками и другими предметами. До конца службы все сидели в пальто.
Во время службы исполнялись песнопения, и Фрэнк тоже пробовал подпевать: «…высота недостижимая, глубина непостижимая». Читались молитвы, и тогда он, подражая Кэсси, закрывал глаза. И вот настал ответственный момент, когда встала Эвелин и произнесла короткую речь, в которой поздравила Фрэнка с первой службой. Некоторые дамы в больших шляпах вытянули шеи, чтобы хорошенько его рассмотреть. Одна дама, к шляпе которой, похоже, была пришпилена дохлая птица, кивнула ему и широко улыбнулась. Затем Эвелин представила прихожанам гостью вечера, миссис Конни Гумберт.
Миссис Гумберт оказалась необыкновенно тучной дамой. Она беспокойно теребила рукой воротник, казалось, ей не хватает воздуха. На шее у нее было большое родимое пятно с торчащими из него волосками. Начала она с того, что очень рада наконец‑то, после всего, что случилось, снова вернуться в Ковентри, который именовала «градом обетованным». Фрэнку стало скучно, но он навострил уши, когда дамы о чем‑то заспорили. Речь шла о некоем Гарри. Миссис Гумберт интересовало, кто он такой. Тут одна дама во втором ряду заплакала. Миссис Гумберт передала то, что услышала от Гарри: нечего плакать, он теперь в лучшем месте. Но от этого дама разрыдалась еще сильнее, и соседка из третьего ряда положила ей на плечо руку.
Миссис Гумберт больше не говорила о Гарри, зато сказала такое, от чего заплакала другая дама. К концу службы успели поплакать три или четыре прихожанки, но Фрэнк так и не понял, что же такое в услышанном ими так их расстроило.
Но вот служба закончилась. Эвелин подошла к Кэсси.
– Правда же, что за чудо миссис Гумберт! – с сияющим взором воскликнула Эвелин.
– Правда! – с готовностью подтвердила Кэсси.
Фрэнк заметил, что у матери в глазах мелькнула лукавинка. Значит, сказала одно, а думает другое.
Прихожанки поплакали – и все почему‑то решили, что миссис Гумберт великолепна.
– Могу тебя порадовать, – прошептала Эвелин на ухо Кэсси. – Она согласилась прийти к нам на чай.
– Что, к нам домой? – ужаснулась Кэсси. – Вот черт!
Красиво поблескивающие глаза Эвелин вспыхнули.

Конни Гумберт принесла с собой в дом на Эйвон‑стрит дух беспокойного возбуждения. На чаепитие в честь визита миссис Гумберт были приглашены еще две прихожанки. Они торжественно вошли друг за дружкой, явно чувствуя, что им оказано особое доверие. Эвелин и Ина заваривали чай и нарезали сэндвичи с таким трепетом и волнением, что, когда Кэсси предложила увести Фрэнка наверх, чтобы он не мешал, тетки с готовностью согласились. Правда, скоро Кэсси и Фрэнка позвали обратно.
– Я твердо придерживаюсь точки зрения: если вдруг происходит что‑либо неподобающее для детских глаз, это надо немедленно прекращать, но поскольку я весьма горжусь своей духовной природой, мне нечего стыдиться, – заявила миссис Гумберт, с несоразмерным усилием проглатывая остатки сэндвича, нашпигованного паштетом из лосося.
– Совершенно верно, – согласилась Эвелин, убирая тарелки из‑под сэндвичей и чайные приборы.
– Правильно, – подтвердила Ина, сворачивая белую скатерть и расстилая вместо нее вышитую, праздничную.
– Может быть, задернем занавески? Не хотелось бы, чтобы за нами подсматривали. Вы не возражаете, если мальчик тоже останется?
Одна из приглашенных прихожанок бросилась задергивать занавески. Кэсси не сразу поняла, что миссис Гумберт обращается непосредственно к ней.
– Да нет, – ответила Кэсси.
Фрэнк посмотрел на мать. Теперь ему по всем признакам было ясно, что ей трудно сосредоточиться.
– В этом нет ничего противоестественного, – заверила миссис Гумберт, раскинув по столу руки, усеянные старческими веснушками. – Ну что ж, приступим.
Взгляд ее больших глаз остановился на Кэсси, и та поняла, что нужно пододвинуть стулья для себя и Фрэнка. Ина накрыла настольную лампу шелковой косынкой, выключила верхний свет и тоже устроилась за столом. Фрэнк посмотрел на мать. Она приложила к губам палец.
Все взялись за руки, и миссис Гумберт без лишних церемоний приступила к делу. Она закрыла глаза и неудобно откинула голову набок, так что стали видны складки жира на затылке. Фрэнк не мог оторвать от нее взгляда.
Воцарилась полная тишина, все, затаив дыхание, ждали. Фрэнк почувствовал сзади чье‑то дыхание. Затем раздался звук, как будто из самой тишины родился не то тихий стон, не то вздох. Звук издала миссис Гумберт. Ее голова медленно вращалась, склонилась на другой бок. Снова вздох. Закрытые веки миссис Гумберт подрагивали. Сквозь узкие щелки видны были белки глаз.
Миссис Гумберт «проснулась» и обвела всех присутствующих осуждающим взглядом:
– Кто‑то мне мешает. Кто это?
Никто не признавался. Фрэнк украдкой бросил беспокойный взгляд на Кэсси.
– Давайте вспомним семь заповедей нашей веры и попробуем снова. Прошу вас, давайте постараемся.
Миссис Гумберт снова закинула голову. Из ее утробы опять изошел слабый стон, и Фрэнку стало не по себе – он вспомнил звуки, которые издавала тетя Юна, когда у нее начались схватки. Стон перешел в шипение, словно долго и медленно выпускали газ. Миссис Гумберт неспешно подняла голову и открыла глаза, она как будто искала что‑то прямо у себя над ухом.
– Возлюбленные, о да, к ней, добро пожаловать, нет, нет, не вы, дорогая, мы же говорили об этом раньше, ведь так, вы же, нет, мы все понимаем, мы среди друзей, но вам нужно дождаться своей очереди, и тогда по праву, дождитесь очереди, там дорогой, нет, миленькая, нет, когда пробьет час, ах вот – как вас зовут, возлюбленный, Берт? Нет, Берта, да? Берта? Вы к нам явились? Участницы сеанса дрожали от предвкушения. Ина и Эвелин напряглись.
– Ты ушла совсем недавно, знаю, Берта, знаю, любовь моя, тебе там все внове, и это так… нет, не вам, дорогая. Я разговариваю с Бертой, нет, не могу. Берта, вы здесь? Хорошо, вы скажете? Договорились, а им передать? У Берты есть на что надеяться, она хочет, чтобы вы знали – там столько любви, столько любви и света, а чудо любящей семьи ценится выше золота, она просит вас передать Марте, а также особые слова Фрэнку, очаровательному мальчику…
– Какие слова? – перебила Кэсси.
– Чш‑ш! – зашипела Ина.
– Тс‑с! – поддержала ее Эвелин.
– Берта говорит: вы окружены любовью и светом, и, да, дорогая, они знают, да, возлюбленная, им известно, что…
Фрэнк посмотрел на мать. Ее широко открытые глаза блестели, но губы были сжаты. Это его встревожило. Казалась, она с трудом сдерживает смех. И в эту секунду он услышал голос матери, правда, только у себя в голове: А ведь миссис Гумберт прикидывается. Комедию ломает. 
– Хорошо, дорогая, я передам твое благословение церкви, Ине и Эвелин будет так приятно услышать… – миссис Гумберт внезапно замолчала и закашлялась, словно подавившись рыбной костью. Затем совсем не своим, гортанным голосом она пролаяла: – Wh y die wir einst herrlich waren. Wir fallen immernoch aus den Wolken . 
Миссис Гумберт побледнела. Она сидела прямо, как палка, распяленные пальцы вцепились в скатерть.
– Не по‑нашему заговорила, – заметила одна из прихожанок.
– Миссис Гумберт, вы хорошо себя чувствуете? – забеспокоилась Эвелин.
– Что‑то вы побледнели, – сообщила Ина.
– По‑иностранному, да еще басом, – добавила прихожанка.
– Будьте добры, стаканчик воды, – попросила миссис Гумберт. – Нельзя ли отдернуть занавески?
Сеанс был окончен. Миссис Гумберт указательными пальцами растирала виски, ее отвели в комнату для отдыха, чтобы она пришла в себя. Никто особенно не тревожился о том, что миссис Гумберт стало нехорошо: очевидно, это было законной платой за общение с потусторонним. Как бы то ни было, несмотря на внезапное окончание, Эвелин, Ина и их гостьи считали, что сеанс прошел более чем успешно. Фрэнка гладили по голове и поздравляли: с ним говорила двоюродная прабабушка, она сказала ему такие воодушевляющие слова… Фрэнк, не знавший, чем он заслужил такие почести, тем не менее охотно их принимал.
Выслушивая все эти лестные словоизлияния, Фрэнк заметил отсутствующий взгляд Кэсси. Он поежился. В свои пять лет он уже знал, что это нехороший признак. Ему были знакомы эти предзнаменования, как первые секунды повторяющегося кошмара, когда пол вдруг уходит из‑под ног и приводится в движение неумолимый ход событий. Это было лишь начало, но что‑то снова просыпалось в его матери, значит, через несколько дней снова начнутся игры с огнем.
Но остальным было не до Кэсси, когда миссис Гумберт ушла в некотором недомогании. Впрочем, особого сочувствия от благодарных сестер‑близнецов она не дождалась. Они, как и остальные прихожанки спиритуалистской церкви, спали и видели: вот бы научиться общаться с духами так, как миссис Гумберт. Только, видимо, особые способности не даются ни усердным трудом, ни рвением. Их даруют высшие силы, и если контакт с загробным миром иногда заканчивается мигренью, усталостью или иным убытком сил – что ж, это лишь говорит о том, сколь велика оказанная медиуму честь, что к нему прикоснулся перст Божий. Эвелин и Ина были верующими. Они не раз наблюдали, как эти способности демонстрировала их собственная мать Марта. Им было немного досадно, что ни одна из них этого дара не унаследовала, а Марта отказывалась откровенничать в церкви или где бы то ни было. Не понаслышке зная о существовании потусторонних сил, близнецы были обречены всю жизнь гнаться за тайной, но зачастую искали не там, где следует.
Марта сказала как отрезала: в церковь их она не пойдет. Ей и без того такого добра хватает. Только тот, кто не знает, какую брешь все это проламывает в наш мир, специально ищет контактов с духами, говорила Марта.
– Миссис Гумберт великолепна, правда? – щебетала Ина, когда Кэсси укладывала Фрэнка спать. – И ты, Фрэнк, ты тоже молодец.
– У меня такое чувство, что Фрэнк окажется более одаренным в этом отношении, чем все мы, – сказала Эвелин, протискиваясь в комнату. – Что ты на это скажешь, Кэсси?
– Я скажу, что Фрэнку пора под одеяло, – ответила Кэсси, неожиданно обнаруживая материнскую практичность, – ночь на дворе!
Позже, когда сестры спустились к себе, Кэсси закрыла дверь, опустилась на колени рядом с кроваткой сына и провела рукой по его волосам.
– Они просто играли сегодня вечером, Фрэнк. С миссис Гумберт. Это игра у них такая, как в «змейки‑лесенки».
– А миссис Гумберт умеет разговаривать с мертвыми? – поинтересовался Фрэнк.
– Нет, не умеет.
– Откуда ты знаешь?
– С мертвыми никто разговаривать не умеет. Они нас не слышат. Можно услышать, как они с тобой говорят, Фрэнк, но им ничего не скажешь. А миссис Гумберт притворялась, что они ее слышат. Вот что я знаю. Мертвых можно послушать. Им есть что сказать. Но нас они слушать не будут.
– Почему?
– Не слышат, и все.
– А почему миссис Гумберт замолчала?
Кэсси не знала, что ему ответить. У нее была догадка на этот счет. Она предполагала, что это она помешала миссис Гумберт, как только почувствовала, что та мошенничает. И тогда случилось что‑то странное.
– Не знаю. Я не слышала ее последних слов – как будто на иностранном языке. Вроде по‑немецки. «Мы, что раньше были в славе…» 
Фрэнк сел на кровати.
– «Нас все еще низвергают с небес». Вот что она сказала, мам.
Кэсси бросило в жар.
– Откуда ты это знаешь?
– Мам, ты сама мне сказала.
– Я? Что‑то не помню.
– Ну да, сказала.
– Ах, Фрэнк. А теперь спи, мальчик мой.
Надо будет рассказать про тебя бабушке, подумала Кэсси, и вдруг, неизвестно почему, ей стало страшно за сына. Фрэнк свернулся калачиком, Кэсси поцеловала его в лоб и, встав, открыла окно, чтобы проветрить душную комнату.
– Я сейчас.
Она спустилась и отыскала в кухонном шкафу свечи. Сестры держали большой запас свечей, так как некоторые приходящие медиумы, вызывая духов, предпочитали неяркий свет. Она принесла в комнату Фрэнка сколько могла захватить и расставила свечи вокруг сына: на подоконнике, на тумбочке рядом с кроватью, на оттоманке в ногах кровати, на полке над его головой. Потом выключила электрический свет и села на стул охранять его сон.
– Я здесь, Фрэнки, – пробормотала она. – Буду охранять твой сон.
Фрэнк закрыл глаза, он засыпал. Кэсси вытерла слезинку – так прекрасен был он в своей кроватке. Она не понимала, почему у нее выступили слезы – может быть, из‑за его красоты. Она была уверена, что мир не даст такому красивому мальчику расцвести, что все темные силы соберутся, чтобы погубить его, что мир не позволит чистому и прекрасному созданию просиять в темноте лучом света.
Она сама начала погружаться в сон и увидела великолепный город, над которым возвышались три изящных шпиля; город был объят пламенем. Огонь дождем падал с неба, полного злых духов. Вдруг ее громко позвали по имени.
Это была Эвелин, она ворвалась в комнату и била по занавескам.
– Кэсси! Кэсси! О чем ты только думаешь? Кэсси!
Загорелись тюлевые занавески. Фрэнк, сидя, протирал глаза. Тюль ветром из окна качнуло к открытому огню. Эвелин снова принялась хлопать по занавескам тяжелыми шторами, и ей удалось потушить пламя. В дверях появилась Ина – она обхватила голову руками и пронзительно кричала на Кэсси.
– А если бы я не заглянула, – заголосила Эвелин, прижав ладонь к вздымающейся груди. – Что было бы, если б я не заглянула!
Кэсси, желая спрятаться, зашла за спинку стула. Фрэнк заплакал.

15

– Что ж, заходите, – сказала Рита, прошла в гостиную и предоставила Уильяму самому закрыть за собой дверь. – Чаю выпьете?
– Нет, – ответил Уильям. У него дрожали руки. Он боялся, что чашка будет дребезжать.
– Я все равно поставлю чайник, – сказала Рита. – Может, передумаете.
Уильям неловко опустился на диван. Заскрипели пружины. На каминной полке стояла фотография улыбающегося Арчи в военной форме. Мебель в комнате была не новая, но все было прибрано – чистенько, не придерешься. Ничто не говорило о присутствии мужчины или ребенка. Чутье подсказало ему это уже на пороге, но он испытал облегчение, не увидев на вешалке пальто, а на каминной полке – трубки.
Рита вернулась из кухни и села на диван напротив него. Когда она положила ногу на ногу, ее нейлоновые чулки зашуршали. Уильям выпрямил спину. Рита выглядела точно так же, как на фотографии, которую Арчи показывал ему в Фалезе. Ее каштановые волосы были заколоты назад, но один непослушный локон упал ей на глаз, и она мизинцем отправила его на место, за ухо. Она сидела скрестив ноги, положив руки на крупные бедра.
– Не прошло и десяти лет, а вы уже пришли.
– У меня семья. Я пытался забыть о войне. Все ведь стараются забыть, правда?
– Я вас не осуждаю. Просто говорю. Почти пять лет уже, так ведь? Курите?
Уильям взял у нее сигарету. Резким движением он поднес ей зажигалку, стараясь совладать с дрожащими руками. Она не отвела глаз. Глубоко затянулась, выпустила длинную тонкую струйку дыма и откинулась на диване. Уильям облегченно вздохнул, прячась за синим облаком.
– Я вам уже сказал: я обещал Арчи, что разыщу вас. Покоя мне не давало, что не исполнил.
– Хорошо, что пришли. Я так и не узнала, как это случилось, что там было. Сказали только, что инфекция.
– Это‑то и обидно, – торопливо начал он. – И бои кончились, и все такое. А нас послали убирать тот лагерь. Работали час через час, паршиво было. От этих бедолаг только кожа да кости оставались. Кожа да кости. Там только в маске можно было. В основном сжигать приходилось. В смысле тела. Ну и заболевать стали. Много кто из парней дизентерию подхватил, но не умирали. А Арчи умер. Идиотизм какой‑то – он ведь в боевых действиях побывал. А умер от дизентерии. По‑дурацки получилось.
Рита встала, подошла к серванту и, порывшись в бумагах, дала Уильяму письмо, полученное ею из Военного министерства. Это была короткая записка. В ней говорилось, что Арчи скончался в Бельзене  от инфекционного заболевания и что он служил своей стране верой и правдой. Уильям перевернул лист, как будто надеялся прочитать что‑то еще на его чистой стороне.
– Лаконично, правда? – стоя над ним, сказала Рита.
– Рита, они не хотят, чтобы люди что‑нибудь знали. Поверьте мне, это и незачем знать.
Уильям уставился в ковер под ее ногами. Какое‑то время он почти не осознавал присутствия Риты. Он чувствовал только, что она совсем рядом. Вот ее бедро, белая, изящная рука на бедре. Он вдыхал ее запах. Аромат ее женского тела.
Засвистел чайник.
– Попейте все‑таки чаю, – сказала она.
Уильям рассказал ей, что мог, правда, на концлагере в Бельзене долго не останавливался. Рассказал, как они охраняли дворец в Фалезе. Когда он дошел до количества вина, которое они там выпили, она рассмеялась.
– Похоже на Арчи, – сказала она. – Он был такой.
Он рассказал ей, как им повезло, что их не отдали под трибунал, как они подружились, выручали друг друга. Он почему‑то решил не говорить об уверенности Арчи в том, что он не вернется домой.
– Вы так больше замуж и не вышли? – помолчав, спросил Уильям.
Рита прикоснулась длинными пальцами к затылку.
– Почти весь первый год я проплакала. О парнях и не помышляла. Года через три стала вспоминать. И все – подумаешь об этом, и только.
Она усмехнулась.
– Не верится, что вы так и живете одна. Такая женщина.
Рита выдержала его пристальный взгляд.
– Уильям, вы зачем пришли? Он покраснел.
– Выполнить обещание, только за этим. Сказал ведь Арчи, что приду. Я хоть сейчас уйду.
– Вам ведь не сладко? – спросила Рита.
– Что?
– Не сладко ведь вам, Уильям? Нет у вас счастья. Это ведь гнетет, правда?
Что‑то заныло у него внутри. Хорошенькое же впечатление я произвел, подумал он.
– Что гнетет?
– Да все это.
Она видела его насквозь. Вот, значит, почему ее так любил Арчи. Она все понимает. Женщина, которой не надо объяснять. Она могла ничего не говорить – это и так было ясно. Она все видит, ей не надо слов – ей достаточно бросить взгляд, ласково прикоснуться, с ней легко в постели. Она умеет сделать все так, как нужно. А сама даже не подозревает, чем обладает. Не удивительно, что Арчи был от нее без ума. Сложное она превращала в простое.
– Арчи просил меня кое‑что вам передать.
– Да?
Уильям перевел дыхание и рассказал ей все. Вначале она, похоже, смутилась. Уильям боялся, что она рассердится. Вдруг она громко рассмеялась, как‑то по‑птичьи, и хлопнула себя по бедру:
– Да ты – гнусный тип!
– Но это то, что сказал Арчи! – защищался Уильям.
– Да, он мог бы такое выдать. Очень на него похоже, – кивнула она и взглянула на фотографию, стоявшую на каминной полке.
Они замолчали. Уильям положил руку под воротник.
– Но ты – сумасшедший, что пришел, – сказала она.
– Видимо, да. Совсем крыша съехала.
«Да отведи же от меня глаза», – думал он.
– Ты женат?
– Да. Трое детей.
Рита взяла пачку сигарет и легким движением открыла ее. Изящно извлекла еще одну сигарету, сунула в губы, прикурила, затянулась и выдохнула тонкую струйку дыма такого же цвета, как ее глаза, ни разу не отведя от него взгляда. Покачала головой едва‑едва, как будто изумляясь чему‑то про себя, и снова ей на глаз упал непокорный локон. Она опять водворила его на место мизинцем.
– Только один раз, – сказала она. – И все. Тебе нужно о семье думать. Больше тебе приходить нельзя.
Уильям открыл рот, но так и не смог ничего сказать.
– Безумие, – сказала она. – Полное безумие. Она встала и открыла дверь в углу комнаты.
Уильям увидел, как она пошла по лестнице наверх. Он остался сидеть, снова сунул руку под воротник. Опять закурил. Рита не появлялась. Он взглянул на фотографию ухмыляющегося Арчи. Потом потушил сигарету и пошел за ней.
Рита, голая, лежала под простыней.
– Ты, видимо, никогда не торопишься? – усмехнулась она.
– Куда спешить? – деланно уверенным голосом ответил он.
Быстро раздевшись, он скользнул под простыню к Рите. Ее кожа на ощупь была как восточный шелк.
– А ты стеснительный, – сказала Рита.
– Да, всегда стеснялся. Не привык я к такому. Рита рассмеялась.
– Да уж! Можно подумать, я привыкла. Я тебе правду сказала. В последний раз я спала с Арчи. Он был у меня первым и последним. Я не меньше тебя стесняюсь, только вида не показываю. Но я тебя не боюсь. Сначала испугалась, когда ты к двери подошел. Вид у тебя был свирепый. Потом‑то ты немного расслабился.
– Почему ты согласилась?
– Замолчи. Поцелуй меня.
Уильям повиновался. Кроме легкого вкуса табака он почувствовал на ее мягком языке приятный соленый привкус, отчего ему захотелось поцеловать ее снова. Когда он от нее оторвался, она сжала губы, как бы смакуя вкус нежности. Рита, казалось, полностью живет в каждое мгновение. Она отдалась поцелую. Она смотрела ему в глаза. Она была погружена в каждый миг жизни, в то время как он жил прошлым и на задворках его сознания кружились мысли об Олив и Арчи, о том, что он бросил торговлю и его овощная лавка осталась закрытой, о том, как они когда‑то сваливали трупы в открытую могилу в Бельзене. Он чувствовал, что эта женщина способна ему помочь. Рита могла вернуть его в настоящее.
Он сдернул с нее простыню и посмотрел на ее груди. Они были большие и мягкие, вокруг сосков лежали необычно крупные кружки, окаймленные бугорками крохотных железок. Уильям наклонился над ней и лизнул сосок. Она тяжело задышала и откликнулась, сомкнув длинные пальцы вокруг его члена. Он снова лизнул ей сосок, подвинулся ртом к основанию ее груди и, покрывая ее мелкими и частыми поцелуями, опустился к животу.
Уильяму хотелось экзотики. А все Арчи виноват. Это тогда, в Фалезе, как‑то поздно вечером, накачавшись вином, Арчи спросил Уильяма, какой у него самый‑самый любимый запах. Уильям сказал, что это запах грейпфрута. Арчи его высмеял и поведал ему, что нет ничего лучше запаха женщины и ничто не сравнится с простым ароматом муфточки, когда играешь на розовом казу . Уильям не мог взять в толк, о чем это он. Не знал он и что такое клитор. О том, что в сексе можно действовать языком и губами, он слышал, но ни с Олив, ни с какой другой женщиной этого не проделывал. Арчи сказал, что, когда лижешь клитор, бабу можно до безумия довести. Арчи готов был за это поручиться. Когда Уильям высказал предположение, что Арчи просто дурачит его, тот его просветил.
Уильям не мог представить себе, что кому‑то взбредет в голову лезть языком бабе между ног, – у него при одной мысли об этом плечи начинали трястись от смеха. Арчи тоже смеялся. А потом сказал:
– Ты тоже можешь поиграть на казу.
В результате урока музыки, преподанного Арчи, и обещания, которое Уильям дал ему в тот день в Фалезе, Уильям пять лет боролся с мыслями о муфточке, о запахе женщины, о клиторе и игре на розовом казу. Не раз он уже собирался попробовать это с Олив, но никак не мог решиться. Уж больно нелепым это ему казалось. Он был уверен, что жену стошнит. Если он попытается, их брак тут же развалится, в этом у него не было сомнений.
– Это от колебательных движений, понял, – выдохнул Арчи между раскатами хохота, одной рукой держась за живот, а в другой зажав бутылку вина. – От движений, блин, колебательных бабы торчат.
Целых пять лет Уильям время от времени вспоминал о Ритиной муфточке. Эти мысли могли прийти ему в голову, когда он взвешивал пастернак или фасовал грейпфруты или когда читал о том, чем кончился футбольный матч, или ночью перед самым сном. И каждый раз ему сразу хотелось отмахнуться от этих извращенных, как он считал, мыслей. Пять лет.
И вот теперь он целует Рите живот, продвигаясь все ниже. Кожа у нее была не такая, как у Олив. У Риты кожа была цвета белого песка в африканской пустыне. Наконец он почувствовал запах, и в нем тоже можно было узнать ароматы пряностей с каирского базара. Это был сложный, густой, диковинный и тревожащий запах. Он был такой сильный, что Уильям испугался – как бы не потерять сознание. Он всунул в нее пальцы, и Рита простонала. Как и обещал ему Арчи, он обнаружил клитор. Уильям подразнил его указательным пальцем, и Рита подставила холмик лобка ему под самые губы. Он зарылся лицом в этот мех, ее запах стал как жаркий ветер. Он тронул языком ее клитор, и все ее тело затрепетало. Он нежно лизнул ее, и она позвала его именем мужа:
– Арчи.
Уильям услышал, но это его не остановило. Она снова произнесла это имя, и он почувствовал раздражение. Он оторвался от Риты, перевернул ее на живот и резко вошел в нее.
– Помедленнее, – сказала Рита, – полегче.
Он кончил в нее и почувствовал холодный пот на спине. Он изливал семя, волосы у него на затылке и на руках встали дыбом.
Они лежали и смотрели в потолок. Рита сказала:
– Боже, тебя будто только что из тюрьмы выпустили.
– Извини.
– Не извиняйся. Было хорошо.
Да, подумал Уильям, но кто именно был хорош? Он уже собирался заговорить, как вдруг заметил, что она плачет. Он придвинулся к ней, обхватил ее, и она долго рыдала в его объятиях, пока не выплакалась и не уснула. Обычно, кончив, Уильям закрывал глаза и сам засыпал, но сейчас его сердце бешено колотилось. Он обыскал взглядом все углы темной комнаты. Наконец он вскочил с постели. У него было дурацкое ощущение, будто кто‑то прячется в шкафу. Он медленно подошел к дубовому шкафу, повернул маленький ключ и открыл дверцу. Внутри он увидел костюмы и пиджаки Арчи, аккуратно повешенные на плечики. Одежда хранила мужской запах. Внизу стояли туфли Арчи.
Закрыв дверцу шкафа, он опустился на колени, встал руками на пол и заглянул под кровать. Потом поднялся и подошел к комоду. Верхний ящик открылся с шорохом. Там были вещи Риты: чулки, нижнее белье. Он задвинул ящик и выдвинул второй, перебирая руками одежду.
– Что ты ищешь? – тихо спросила Рита.
Уильям подпрыгнул, по спине его снова тек ледяной пот. Он задвинул ящик.
– Не знаю, – ответил он.
Ему было не по себе. Что‑то не так.
– Иди ко мне.
– Мне надо уходить, – сказал Уильям, хватая рубашку.
– Хорошо. Я тебя провожу.
– Не надо! – почти крикнул он и осекся: – Лежи. Не беспокойся.
Он торопливо оделся, поцеловал Риту и с топотом сбежал вниз по ступенькам. В гостиной он чуть помедлил у фотографии на каминной полке, с которой ему во весь рот улыбался Арчи. Уильям что‑то неслышно пробормотал и вышел, хлопнув дверью.
Он оглянулся. На окне спальни чуть шевельнулась занавеска.

16

Кэсси пришлось рассказать Марте о способностях малыша Фрэнка, хотя мать неохотно вступала в разговор обо всех этих странностях. Марта сразу заметила, что Кэсси не заканчивает фраз, тараторит, вздыхает вдруг не пойми с чего, иногда замолкнув на полуслове. Кэсси сказала, что Фрэнк – особенный, что у него душа древняя, что он то, ce, пятое‑десятое – иной. Марта внимательно выслушала Кэсси. Что она могла ответить? У нее хватило мудрости промолчать – она знала, что иначе сейчас и нельзя.
Марта не хотела говорить не потому, что сомневалась, а как раз потому, что полностью дочери верила. Разве саму ее не посещали призраки и грезы, разве не получала она посланий оттуда – и при этом без всяких усилий с ее стороны? Она очень надеялась, что никто из ее детей – и внуков – не будет наделен проклятым даром ясновидения.
Для большинства из них ее надежды сбылись. Аида была глуха к потустороннему, как бревно. Эвелин и Ина, готовые все отдать за умение общаться с духами, были его лишены, и им оставалось лишь прикладывать к уху раковины, выловленные на мелководье. Олив слишком суетилась, ее полностью поглощали жизненные заботы. Юна – дитя земли, поэтому она и выбрала себе в мужья фермера. А у Бити первую скрипку играл разум. И вот, когда Марта ждала последнего ребенка и думала, что вот‑вот вздохнет свободнее, появляется Кэсси, у которой такие задатки есть точно, а теперь – Фрэнк, по поводу которого у нее никогда не было сомнений.
Может быть, поэтому она и передумала в тот день, решив оставить мальчика. Ему и так нелегко пришлось бы в жизни с этой ношей, да еще, не дай бог, среди тех, кто тебя не понимает.
Марта так неохотно говорила об этом еще и из желания защититься. Это был очень древний инстинкт, питавшийся чувством страха и самосохранения. С годами стало неважно, приходят за тобой в белых халатах и потом лечат электрошоком или предают с амвона анафеме – все одно растопчут.
Она надеялась, что, отправляя Фрэнка в дом на Эйвон‑стрит, где так спокойно, она сделает доброе дело и Кэсси. По опыту ей было известно – тем, кто всю жизнь только и делает, что стучится Туда, редко отвечают. Притом сестры‑близнецы были чудовищно непроницаемы, как и духовные приставалы из их церкви, сами похожие на призраков. Ей казалось правильным спрятать Кэсси и Фрэнка в таком месте, где все – одна болтовня и ничего не происходит по‑настоящему. Но теперь Марта поняла, что, наверное, ошиблась. Кэсси за всех них проделает Туда дыру.
– Может, пройдет, – сказала она Кэсси, имея в виду Фрэнка. – У многих проходит. С возрастом.
– Он на Эйвон‑стрит шуму наделал.
Это было правдой. То, что миссис Гумберт вдруг стало нехорошо, объясняли не головной болью, усталостью или только что подхваченной простудой – эти земные причины могли бы прийти в голову кому‑нибудь другому, но не обитателям и гостям дома на Эйвон‑стрит. Ясное дело, ее недомогание связано с воздействием духов. Когда же очередной гость‑спиритуалист, некий мистер Абрахамс, лицо которого было наполовину парализовано после удара, объявил, что дом вибрирует от нематериальной энергии, чего он в предыдущее посещение не заметил, заговорили о Фрэнке. Нельзя сказать, что все сразу признали у него особые способности. На присутствие в доме ребенка, скорее, смотрели как на маяк, притягивавший новых добрых духов, как будто он выставлял сигнальные огни на посадочной полосе для ангелов. Кэсси всемерно поощряла такое представление, сама стараясь стушеваться от посещавших дом спиритуалистов.
– Скажи‑ка, Кэсси, отец к тебе не приходил? – спросила Марта.
– Не хочу я больше об этом, я тебе о Фрэнки говорю…
– Нет, дочка, ты мне все‑таки скажи! – если нужно, Марта могла и прикрикнуть. – Сегодня его видела?
– В той комнате он, газету читает.
– С каких пор он снова стал к тебе приходить?
– С прошлой недели. Марта вздохнула.
– Кэсси, твой отец умер. Его давно нет. – Она постучала себя по носу. – Заруби себе это вот тут.
– Что я могу поделать – он приходит и все, – надулась Кэсси.
– Можешь, дочка. В глаза смотри, когда с тобой разговаривают. Захочешь – перестанет приходить!
– Господи, мама, ну скажи, нормально это – жить мальчишке в такой обстановке?
Бити приехала погостить из Оксфорда, получив письмо от матери. Бити и Бернард продолжали жить вместе не регистрируясь, об официальном браке даже не заговаривали.
Ей уже рассказали о том случае со свечами и о пожаре в спальне Фрэнка. Эвелин и Ину винить было не в чем, но все, как всегда, старались выгородить Кэсси.
– Он у них и чист и сыт, и присмотрят всегда за ним. Такая подмога Кэсси. Чего еще надо?
– Бити, он там как у Христа за пазухой, – защищала Кэсси сестер, которые рук не покладали, лишь бы угодить Фрэнку. – Правда.
– Не сомневаюсь. Только, говорят, парень теперь в сеансах участвует? На колдуна учится?
– У них это не «сеансы» называется.
– Неважно, как там оно у них называется. Чушь все это!
– Чушь? Ну да, чушь. – Марта раскурила трубку и вздохнула. Бити теперь разговаривала непривычно резко. Не то чтобы зло, но раздраженно, как будто все она знала лучше, чем другие. Марта взяла с каминной полки кошелек и выудила из него несколько монет.
– Кэсси, не в службу, а в дружбу. Сбегай за табаком, а?
– Мам, у тебя же есть пачка!
– Купи еще одну.
Кэсси не проведешь. Она понимала – ее отсылают, чтобы Марта и Бити могли спокойно перемыть ей кости. Но что делать – она встала и пошла.
– И чтоб не допоздна! – крикнула Марта ей вдогонку.
– Он же умный мальчик, – начала Бити, когда Кэсси ушла. – Его воспитание нужно поставить на научную основу. А не мусором голову забивать. По‑научному нужно подойти.
«Научный» – это словечко стало у Бити любимым. Бернарду тоже нравилось ввернуть его при случае, когда бывал у них. «Научным» у них был социализм. Чей‑нибудь довод отметался как «ненаучный». Будущее должно было строиться «по‑научному». Детей следовало растить «на научной основе». Никто из родни не решался спросить, что под этим имеется в виду, – боялись длинных объяснений. Одно было ясно – у нынешних воспитателей Фрэнка этой самой «научности» недостает, и это не давало Бити покоя.
– В следующем месяце Фрэнк в школу пойдет, – сообщила Марта Бити. – Ив с Иной обещали все ему купить.
– Лишь бы сплавить ребенка! – фыркнула Бити. – Разве это образование? Засовывают туда детей, чтобы и женщин на работу отправить.
– А я‑то думала, мы как раз этого и хотим, – сухо отозвалась Марта.
– Ну конечно, хотим! – вспыхнула Бити. – Но только за нормальную зарплату, и чтобы права были такие же, как у мужчин. А то угробили капиталисты войнами своими целое поколение, а теперь – женщины, идите пахать за всех! Говорят нам: «Плечом к плечу, за дело!» – только хотят, чтобы плечо мы подставляли, а дела они свои обстряпывают.
Обычно, выдав такую тираду, Бити складывала на груди руки и откидывалась на спинку стула.
Марте в общем нечего было возразить, но таких речей она от Бити уже вдоволь наслушалась.
– Знаешь, мы все‑таки хотим, чтобы Фрэнки переехал к нам, в Оксфорд. Когда угодно. Мы бы и учили его у нас в коммуне. Каждый по очереди. Лучшие умы страны могли бы стать у Фрэнки учителями.
Марта закусила трубку:
– Если вам так хочется забрать парня, отчего вы сами ребеночка не заделаете?
Повисло враждебное молчание. Наконец Бити сказала:
– На Кэсси ведь снова затмение находит, так? Ты поэтому меня позвала?
– Да, Бити, опять начинается. И чем старше парнишка, тем больше я за него беспокоюсь. Мало ли чего она еще натворит.
– Ты только скажи, и мы заберем его в Оксфорд. Ты ведь за этим меня вызвала?
– Нет, – ответила Марта, – не за этим.

Бити не нравилось то, что предложила Марта. Не часто она вступала в противостояние с матерью, но независимый ум и могучий дух протеста, пробудившийся в ней за время проживания в оксфордской коммуне, заставляли ее предполагать, что в некоторых вопросах она понимает больше других. Так в ее сердце началась борьба за спасение Фрэнка – а Бити была убеждена, что мальчика нужно спасать, – от мракобесов, слетавшихся к нему, словно воронье. Эта борьба могла привести к глубокому разладу в семье, разладу, которого Бити, конечно же, не хотела. Но разве могла она предвидеть эту мощь пока не понятных, но напористых сил, борющихся между собой за право выковывать душу юного Фрэнка?
Бити руководили исключительно добрые намерения, идеи прогресса и совершенствования. Ее огорчало, что Фрэнка передают из рук в руки от одной сестры к другой, как будто так и надо. Ей досадно было думать, что его воспитание и образование складываются из каких‑то обрывков. Она знала, что в мире все находится в потенциальном состоянии и что потенциал можно сделать реальностью, только если крепко ухватишь события жизни и силой направишь их в нужное русло. Она доказала это собственной жизнью, пройдя путь от фабричной рабочей до студентки прославленного учебного заведения, которое окончила с отличием. Теперь она знала: главное – чтобы у тебя были возможности, а такие люди, как она, ее родные, малыш Фрэнк, всегда были этих возможностей лишены. Беда в том, что сестры ее редко сходились с ней во взглядах. Они считали, что у них жизнь удалась, просто потому что она как‑то сложилась. А это не одно и то же.
Судьба. Это понятие – судьба, кровожадно клацающая зубами в поисках куска мяса, – держало ее сестер в своей пасти.
Но Бити изучала судьбу в университете. Она заглянула ей в самую глотку. Она знала, что по‑гречески это слово означает «то, что написано» . И Бити поняла, что «то, что написано» полностью определялось тем, кто диктовал пишущему. Так создавалось законодательство, писалась история, так распространялись идеи и ценности. Бити решила коснуться чистой страницы Фрэнковой жизни своим пером.
– Вот не ждали вас сегодня! – Ив искренне обрадовалась, увидев на пороге Бити и Кэсси. – А где же Бернард?
Кэсси и Бити прошли в переднюю – там в объятья Кэсси бросился Фрэнк. Бити втянула носом воздух, пропитанный запахом воска и ароматической смеси из сухих лепестков.
– Остался в Оксфорде. Работа. Я только на выходные. Мы с Кэсси решили свозить Фрэнка в город посмотреть, чего там нового.
– Попейте чайку сначала. – Ина, сильно щурясь, посмотрела на Бити сквозь очки в черепаховой оправе.
– Вот вернемся, тогда и попьем все вместе. Ничего, что мы его забираем?
Ив с Иной переглянулись. По правде говоря, сестры были рады избавиться от Фрэнка на пару часов. Они долго и шумно обсуждали, нужно ли ему надевать пальто.

Кэсси и Бити вели Фрэнка по Тринити‑стрит к Бродгейту. В пальто Фрэнк взопрел. Бити, как всегда, не шла, а неслась. Чтобы не отстать от нее, Фрэнку приходилось бежать вприпрыжку. Его матери тоже трудно было передвигаться на такой скорости. Еще он заметил, что говорит почти все время одна тетя Бити, а мать лишь улыбается и поддакивает, хотя на самом деле все пропускает мимо ушей.
Фрэнк знал, что мать в Бити души не чает. Бити была любимой сестрой Кэсси, да и его любимой тетей, почти наравне с Юной. Но вот слушать тетю Бити – мука мученическая. Фрэнк пытался уследить за ходом ее мысли, но ему почти ничего не удавалось уловить. Похоже, Бити что‑то очень злило – не настолько, правда, чтобы это испортило ей день, чтобы с кем‑то ругаться, – нет, она, как и прежде, смеялась, на лице ее все так же расцветала очаровательная улыбка – будто спичка вспыхивала. Нет, она сердилась как‑то в общем – и солнце не так ярко светит, как надо, и ветер не в ту сторону дует.
– Представляешь, Старую Жабу обратно пустили? Ты только подумай, Кэсси! Хуже того – у нас большинство голосов, а им досталось больше мест! И, как тебе это понравится, Аида и Олив, оказывается, за Старую Жабу голосовали!
Фрэнк и раньше что‑то подобное слышал. Жаба вернулась в Жабсовет. Кое‑кто из его теток этому радовался. Мать же, Бити и бабушку Марту это расстроило. А Юна, Ина и Эвелин в один голос говорили: какая разница? Фрэнк был свидетелем жарких споров о Жабе и Жабсовете. В один прекрасный день дядя Уильям и дядя Бернард пошли бы друг на друга врукопашную, не разними их дядя Том. Бабушка тогда вовсю колотила кочергой по угольному ведру, но на нее не обращали внимания.
Речь шла о Жабе с Даунинг‑стрит в Лондоне, но были и другие жабы здесь, в Ковентри, они тоже не давали тете Бити покоя.
– Посмотрите‑ка! Пять лет прошло, а эти лавки‑развалюхи так и стоят на Бродгейте. Пять лет! А знаешь почему? Потому что в Горсовете кое‑кто ждет, чтобы на лапу дали, вот почему, Кэсси.
Иногда Бити говорила «Горсовет», а иногда – «Жабсовет». Фрэнку оставалось гадать, одно ли и то же это место.
– Садик‑то красивый, – кивнула Кэсси на островок на Бродгейте, выложенный торфом, ставший почти священным уголком, – там теперь росли цветы, а вокруг вместо крепостного рва с водой двигался не слишком плотный поток автомобилей.
– Да, только они так и стараются все, пардон, засрать. Опять нужны взятки – того подмазать, тому магарыч поднести. Собирались построить отличный новый город. Пока построят, тут вообще бардак будет. Теперь вот собираются одарить нас великолепным новым собором – а в городе еще коммунальное хозяйство не восстановили. Головой они думают или чем?
– А что, хорошо, – мечтательно протянула Кэсси. – Собор‑то новый бы.
– Хорошо! Да не надо нам собора! Нам жилье нужно, фабрики, библиотеки, школы. Вот что нам нужно.
Но Кэсси не слушала. Она вдруг остановилась и позвала Фрэнка. Он подошел, она наклонилась, чтобы обнять его. От запаха духов у него чуть не заслезились глаза, а на щеке осталась оранжевая пудра с ее лица. Кэсси показала пальцем на портик банка у себя за спиной.
– Здесь я узнала, что ты особенный, Фрэнки. Вот тут.
Она отпустила его. Фрэнк взбежал по белым ступенькам и повис на колонне под портиком. Он заметил, как Бити покосилась на Кэсси, и услышал слова матери:
– Помню я ту ночь, когда тут все полыхало.
Прикрыв глаза и глядя на остров‑сад Бродгейта, в сторону шпиля Святой Троицы и остова Святого Михаила, Фрэнк будто воочию видел адское пламя и сыплющиеся на фоне траурно‑черного неба желтые искры.
– Когда‑нибудь, в один прекрасный день, ты, Кэсси, должна мне все про ту ночь рассказать, – сказала Бити.
– Потом как‑нибудь, – тихо, почти неслышно ответила Кэсси.
Фрэнк потерся спиной о колонну и притворился, будто ничего не слышит.
– Кэсси, хочешь в Оксфорде пожить? Со мной и Бернардом, в коммуне?
– Ой, Бити, страсть как хочу! Хочу‑хочу! Нет, конечно, Ив с Иной – душки, я‑то кто такая, чтоб меня так обихаживали, только я там скоро чокнусь.
– Мама хочет, чтобы ты оставила Фрэнка с ними, а сама в Оксфорд поехала.
– Господи! – У Кэсси на глаза навернулись слезы. Она всхлипнула.
– Поехали, Кэсси. Поработаешь со мной. Вместе поработаем, а там и за Фрэнком приедем. Это же ненадолго. Не нравится им, видишь ли, как мы с Бернардом живем. Но вот потом вернемся и Фрэнка заберем.
– Бити, не бросай меня!
– Да никогда я тебя не брошу. Ты что? Хочешь, я тебе честно скажу, Кэсси, – у тебя опять черная полоса начинается. Вот почему они хотят, чтобы Фрэнк немного без тебя побыл. Придется тебе со мной поработать. Дай людям помочь тебе. А я тебя никогда не оставлю, никогда‑никогда.
Фрэнк слушал из‑за колонны, обнимая белый камень.

17

Как Кэсси отослали в Оксфорд, где она если и могла кому‑то навредить за время своей черной полосы, то только жившим там интеллектуалам, социалистам и анархистам, но не Фрэнку. Марте не хотелось, чтобы Кэсси уезжала от сына, но она опасалась, как бы дочь снова не отправили в «Хэттон», к шарлатанам в белых халатах с их электрошоковой терапией. Бити обещала, что умные головы из оксфордской коммуны, психологи и консультанты высшего класса, помогут ей.
Остальные сестры – по крайней мере некоторые из них – брезгливо кривили губки. Их воротило от одного названия этого места, где не только неженатые и незамужние, но и даже разведенные путались под одной крышей. Они ни за что не пустили бы туда Фрэнка. Но нужно было что‑то делать с Кэсси. Аида была уже немолода и уж очень сурова. Сестры‑близнецы все никак не могли прийти в себя после того вечера, когда Кэсси чуть не спалила дом и их самих. Юна едва дух переводила со своей двойней. А у Олив с Уильямом были нелады – они друг с другом не разговаривали, и никто не мог понять почему.
– Помиритесь, – увещевала Марта Олив. – А то кончится все, как у меня с отцом твоим, – столько лет в молчанку мы с ним играли.
– Дуется он на все, – раздраженно отвечала Олив. – Всю дорогу дуется да куксится.
Фрэнк пошел в школу в Стоук‑Олдермуре. Как и было обещано, сестры‑близнецы снарядили его и одним сентябрьским утром вместе величаво прошествовали с ним до школы, где и оставили растерянно сидеть среди других учеников. В ужасе, лишившись дара речи, смотрел Фрэнк, как учитель держит двух мальчиков за волосы, а их ноги болтаются над полом. Мальчишки кричали, взвизгивали, лягались. Педагог упорно держал их за холки, пока воспитанники не были усмирены и в слезах водворены на свои места за крошечными партами. Неудивительно, что Фрэнк решил: школа – это наказание за какие‑то прегрешения. Его отправили туда тогда же, когда исчезла Кэсси. Никто не удосужился объяснить ему, зачем ходят в школу. Он смотрел на красные лица хныкающих мальчиков и решил, что его проступок – правда, он не знал какой, – должно быть, очень серьезный, раз его упекли в такое исправительное учреждение.
Он встретил наказание мужественно. На большой перемене он одиноко стоял во дворе. Мимо шел чудовищно косоглазый мальчик. Они встретились взглядами.
– Чего уставился? – буркнул мальчик.
Как ни силился Фрэнк промолчать – не удержался, и с его уст сорвалось:
– Косой.
Мальчишка тут же нанес Фрэнку сокрушительный удар в зубы и сбил его с ног. Когда Фрэнк встал, косоглазого уже и след простыл, а вокруг никто, казалось, и не заметил стычки. Фрэнк потрогал пальцем разбитую губу.
На второй день занятий к нему подошел во дворе другой мальчик, раза в два крупнее его, и заявил:
– А у твоей мамани не все дома. Она в «Хэт‑тоне» лечилась. У нее пилотка съехала.
Фрэнк вспыхнул от гнева. У него сжались кулаки. Рука невольно поднялась к корочке на губе от вчерашнего удара. Поиздевавшись еще немного, его мучитель убежал.
На третий день Фрэнк увидел во дворе группку мальчишек и девчонок, задиравших еще одного паренька. Один из глумившихся тыкал мальчику пальцем в лицо и повторял нараспев:
– Америкашка – заморская какашка, амери‑кашка – заморская какашка, – и так много раз подряд.
Фрэнк отошел в сторону, потом развернулся на каблуках и, набрав полную скорость, налетел на главного истязателя. Тот рухнул, с глухим стуком ударившись головой о землю. Фрэнк стоял над ним. Остальные мучители отступили. Сваленный Фрэнком мальчишка потер ушибленную голову, кое‑как встал и рванул в другой конец двора. Фрэнк видел, что на него устремилось множество взглядов. Рядом с ним стоял и мерил его наглым взглядом косоглазый, тот, что напал на него в первый день.
– Почему ты за меня заступился? – спросил у Фрэнка мальчик, которого он избавил от насмешек.
– Я тоже америкашка, – сказал Фрэнк.
– Да?
Фрэнк улыбнулся:
– Ну. Мой папа – американский солдат.
Фрэнк сделал несколько шагов и сел на ступеньку. Мальчик последовал за ним и сел рядом. Он пошарил в кармане, извлек и протянул Фрэнку картинку из сигаретной пачки с изображением человека в каске и пижаме, который замахивался длинной палкой.
– Это кто? – спросил Фрэнк.
– Американец, – ответил мальчик. – У американцев с настоящим спортом плоховато – так они вот этим балуются. Это Малыш Рут . Неплохо выступал.
Фрэнк хотел вернуть карточку.
– Возьми себе.
– Ух, спасибо. Поставлю на полку у себя в спальне.
– А твой папа герой?
– Да. Был. Он погиб. Солдат и герой.
– И мой героем был.
Двор наполнился звоном колокольчика – нужно было возвращаться в класс. Нового друга Фрэнка звали Клейтон. Они учились в разных группах и договорились о встрече.
После занятий Фрэнка обычно ждала у школьных ворот тетя Ина, улыбаясь ему и щурясь сквозь очки. Когда он шел к воротам, появился Клейтон и спросил:
– Карточку не потерял?
Фрэнк с улыбкой показал ему картинку. И тут кто‑то выхватил ее у него из руки. Это был косоглазый. Фрэнк похолодел. Косой парень осмотрел карточку видящим глазом. Она не произвела на него никакого впечатления, и он вернул ее.
– Я все видел, – сказал незваный гость. – Видел, как ты на того пацана наскочил. Хрясь! Классно получилось. Классно.
Клейтон молча стоял рядом. Фрэнк ничего не ответил, ожидая, что ему сейчас еще раз дадут по зубам.
– Хочешь в мою банду?
Фрэнк взглянул на Клейтона, потом снова на косоглазого:
– А кто в твоей банде? Мальчишка оскалил зубы:
– Ты да я. Покамест. Фрэнк показал на Клейтона:
– И он.
Косоглазый отправил на землю смачный плевок.
– Лады. Ты, я и он.
Его лицо снова расплылось в улыбке.
– Хорошо, – сказал Фрэнк.
– Договорились, – подытожил косой. – Пока.
И он ушел. А у ворот стояла тетя Ина.
– Ну, как? Хорошо прошел день? – поинтересовалась она.

Косоглазого мальчишку звали Чез. Над полным, уж слишком королевским именем Чарльз все хихикали, и, зовись он так, вряд ли хоть день прошел бы в школе без потасовки на школьном дворе. Состоять в банде Чеза оказалось скучновато – они в основном стояли прислонившись к забору, руки в карманах. Но была в этом и своя выгода: свирепый вид Чеза отпугивал всех насмешников. Во всяком случае, без повода уже никто не нападал, а куплет про «америкашку» никто не вспоминал довольно долго.
Что касается Клейтона, то у него всегда были при себе какие‑нибудь американские штучки: картинки из сигаретных пачек, карточки от разных товаров, комиксы, жевательная резинка, – и всем этим он охотно делился с Фрэнком и Чезом. У Клейтона жили в США родственники, от них каждый месяц приходили посылки. Его дед и бабка специально приезжали в Англию, чтобы увидеть его. Они пытались уговорить его мать уехать с ними в Пенсильванию. Все тогда плакали, и больше всех – бабушка, которая сказала, что Клейтон – вылитый сын, которого убили в секторе «Омаха» . Но мать Клейтона ни за что не хотела расстаться со своей английской семьей. Фрэнк с благодарностью принимал щедрые дары Клейтона. Ему не давал покоя вопрос: нет ли и у него родных где‑то в Америке, которые тоже могли бы присылать ему жвачку? Он радовался подаркам друга, но все равно чувствовал себя обделенным.
Чез дивился щедрости Клейтона. До сих пор ему не приходилось встречать человека, который бы так легко раздаривал разные вещи, – прежде всего, потому, что сам он рос в бедной семье. Одежда, явно с чужого плеча, висела на нем, как мешок. Однажды, увидев, что Чез пришел в школу в самодельных обутках на деревянной подошве, директор школы воспользовался правительственной программой помощи, и Чезу выдали пару приличных туфель. Но свою банду он защищал горячо и ожесточенно, производя глубокое впечатление на недругов.
– Чего уставился? – тут же бросал он, стоило кому‑нибудь непочтительно взглянуть на Клейтона или Фрэнка.
Ответить на вызов никто не осмеливался. Как‑то раз Чез показал карточку от жвачки и отдал ее Клейтону.
– Что это? – удивился тот.
– Я ее у тебя из кармана стащил, – объяснил Чез. – Не хотел я. Так, само получилось.
– Ну и ладно. Бери ее себе.
– Она у тебя из кармана торчала! – Чез не на шутку разволновался. – Нечего всем напоказ выставлять, что у тебя в карманах лежит!
– Возьми ее себе.
– Не собирался я ее брать!
– Да ничего страшного, – засмеялся Клейтон.
– Не нужна она мне! Не хотел я!
Фрэнк чувствовал: назревает что‑то нехорошее, Чез вот‑вот взорвется. Вид у Чеза был смущенный, злой и обиженный.
– Давай махнемся, – предложил Фрэнк, выхватывая карточку у Чеза. – На, возьми мою.
Чез взял карточку. Потом отошел в сторону и одиноко встал в дальнем углу двора. Раздался звонок, нужно было идти в класс. Чез вернулся и сказал:
– Пошли в субботу птичьи яйца собирать. Мы с братьями идем.
Но когда уроки кончились и все стали расходиться по домам, а Чез с Фрэнком подошли к Ине и спросили, можно ли ему пойти собирать яйца, Ина сказала, что Фрэнку будет некогда. Она не объяснила, чем именно он будет занят, но заявила, что у них уже есть на этот день планы. Мать Клейтона сказала то же самое. Чез, не слишком расстроенный, умчался искать старшую сестру.
– Куда мы завтра идем? Куда? – требовал ответа Фрэнк вечером.
– Ты о чем? – спросила Эвелин, стоя на коленях с совком и щеткой в руках.
– Тетя Ина сказала, мы завтра куда‑то идем.
Эвелин вопросительно посмотрела на Ину, и та что‑то изобразила ей губами. Эвелин отложила совок и щетку и усадила Фрэнка за обеденный стол. Сестры тоже уселись. Ина сняла очки и устремила на Фрэнка пристальный взгляд.
– Послушай, Фрэнк, этот мальчик… – начала она.
– Тот, с которым ты играл.
– В школе. С которым ты подружился. Фрэнк понял, что они говорят про Чеза, и спросил:
– Клейтон?
– Нет, не Клейтон.
– Клейтон – хороший мальчик. Нет, тот, другой.
Они ждали, но Фрэнк делал вид, что не понимает, о ком это они. Тогда Эвелин сказала:
– Мы с тетей Иной знаем его семью…
– Нам известно, из какой он семьи… – поправила Ина.
– И хотя Господь велел любить всех, иногда это не так легко, и потом, семья у него не очень хорошая…
– Тебе с такими не стоило бы водиться.
– И звать в гости на чай…
– Да, и на чай звать, и, послушай, не надо тебе с этим мальчиком знаться, не пара он тебе…
– Подальше бы ты от него.
Фрэнк смотрел то на одну, то на другую тетку. Они, не мигая, глядели на него широко раскрытыми, чуть влажными, красивыми голубыми глазами. Сказав все самое важное, Ина снова надела очки. Фрэнк уставился в стол. Потом поднял глаза, к которым подступили слезы, и вдруг услышал собственный вопль:
– ДУРЫ СТАРЫЕ! НА ФЕРМУ ХОЧУ! НА ФЕРМУ!
Не переставая кричать, он бросился вон из комнаты и укрылся в спальне.
Примерно через час в дверь к нему легонько постучали, и на пороге появилась тетя Эвелин с тарелкой сэндвичей и стаканом молока на подносе. Фрэнк лежал на кровати. Эвелин поставила поднос на тумбочку у кровати.
– Мы тут вспомнили – дядя Уильям завтра едет на ферму. Утром мы попросим его взять тебя с собой.
Фрэнк сел и показал на карточку от сигаретной пачки, поставленную им на каминную полку.
– Почему бабушка и дедушка не пришлют мне из Америки что‑нибудь такое? Почему?
Эвелин взяла карточку, посмотрела на изображение Малыша Рута, прочла подпись на обратной стороне.
– Они о тебе ничего не знают, Фрэнки. Им никто не рассказывал.
– Почему?
Эвелин осторожно поставила карточку на полку.
– Еще время не подоспело, – сказала она. – На все Божья воля.
Уильям действительно собирался рано утром ехать на ферму на своем фургоне и согласился подвезти Фрэнка. Дядя был чем‑то недоволен, озабочен и говорил загадками.
– Ну что, сегодня тоже меня порадуешь? – обратился он к Фрэнку, когда они уже отъехали довольно далеко.
– Что?
– Да так.
И все. Больше за всю дорогу дядя Уильям не промолвил ни слова. Зато когда они приехали, дядя Том и тетя Юна устроили Фрэнку шумную встречу. Вид у Юны был уже гораздо лучше, цвели и ее двойняшки. Говорили, что она уже почти справилась с какой‑то «родильной хандрой». Юна отвела Фрэнка в дом, а Том остался помочь Уильяму погрузить в фургон овощи с огорода. Когда работа было окончена, Уильям зашел попрощаться с Юной.
– Домой? – спросила Юна.
– Сначала в Рагби заеду.
Уильям сложил ладони чашечкой, чтобы прикурить, хоть и был в доме, не на ветру.
– По делам? – спросил Том.
– Угу.
Том согласился потом отвезти Фрэнка домой, и все трое на прощание помахали Уильяму руками. Фрэнк и Том стояли во дворе, Юна переминалась с ноги на ногу на пороге, а у ее ног возились близнецы.
– Не больно‑то он нынче разговорчивый, – заметила Юна.
– Слова не вытянешь. И что это за дела у него в Рагби? – Тут Том вспомнил, что рядом стоит Фрэнк. – Ну что, школьник? Поможешь мне сено перекидать?
И Фрэнк пошел помогать дяде Тому перетаскивать с места на место сено в сарае. В глубине сарая валялись старые ящики и стоял ржавеющий велосипед – его так долго не сдвигали с места, что он весь оброс паутиной. В паутину въелась черная пыль. Казалось, стоит только дотронуться, и вся эта конструкция разлетится дождем из частиц ржавчины и праха. За велосипедом лежал хвостовой стабилизатор бомбардировщика «Люфтваффе», сбитого и упавшего на поле Тома в ночь налета на Ковентри. По серой краске киля была выведена черная свастика с белой каймой. Обломки самолета разнесло по земле на три акра, и Том подобрал киль себе на память еще до того, как Военное министерство вывезло основные части разбившегося бомбардировщика. Когда Фрэнк спросил о самолете, Том рассказал ему, что еще один кусок искореженного металла переплавили на «колокол мира», который стоит теперь в алтарной части церкви Святой Марии в деревне. Он обещал как‑нибудь показать Фрэнку этот колокол.
Скоро Фрэнку надоело помогать Тому таскать тюки сена из одного конца сарая в другой, и он стал гоняться за курами бентамками. Улучив удобную минуту, он отпросился поиграть в поле.
У ручья он удивился, как зарос мостик. Под ним ничего не было видно из‑за травы и чертополоха с лиловыми цветками. Стараясь не слишком разрыхлить землю и не привлечь к себе внимания, он долго провозился, прежде чем смог влезть внутрь. Теперь ему было гораздо труднее проползти туда – он не осознавал, насколько вырос за последние месяцы.
Его берлога и святыня оставались в неприкосновенности. От солнечного света, пробивавшегося сквозь новую поросль, все тонуло в зеленых бликах. Поэтому сначала Человека за Стеклом можно было едва рассмотреть, но, прижавшись лицом к запачканному, покрытому паутиной стеклу, Фрэнк облегченно вздохнул. Он увидел отвисшую челюсть и ввалившиеся глаза, глядевшие на него.
– Ты где был? – казалось, спрашивает Человек за Стеклом.
– Прости меня, – прошептал Фрэнк. – Меня у теток поселили. Вечно все трут, моют, подметают.
– Плохо мне одному.
– Не обижайся. Сам я не могу к тебе приезжать. Я тебе кое‑что привез.
Фрэнк приложил к стеклу американскую карточку, подаренную ему Клейтоном. На ней была изображена женщина в ковбойской шляпе и с ружьем. Ее звали Энни Оукли . Дав Человеку за Стеклом время рассмотреть ее, Фрэнк поставил карточку рядом с перьями и подковами, принесенными раньше.
– Рита. Рита. Ритаритаритаритаритарита брр‑рррРРРРРРРРРРРРРРР брррррр‑п‑п‑п‑п‑п‑п‑п‑брр‑ррр) _ проговорил Человек за Стеклом.
Фрэнк сочувствовал ему. Он понимал, как это трудно – пролежать здесь все это время в полном одиночестве. Он подобрался поближе и снова всмотрелся сквозь стекло – удивительно, но у его друга появился язык. Раньше его не было, а теперь язык, подрагивая, торчал из навечно открытого рта. А может быть, это белый мотылек трепетал крыльями на том месте, где должен быть язык. Как бы то ни было, Фрэнк услышал:
– Бррррррр бррррр Фрэнк принеси мне принесимнепринесимнепринеси колокол. Колокол.
Фрэнк ахнул.

Когда они с Томом вечером поехали обратно к теткам, Фрэнк попросил остановиться у церкви – поглядеть на колокол мира. Том наморщил нос, но просьбу выполнил, подогнав фургон прямо к церкви. Храм Святой Марии с нормандской башней и шпилем был построен в четырнадцатом веке из серого камня. От подножия уходил вниз просторный зеленый кладбищенский луг, уставленный викторианскими надгробьями. Со скрежетом распахнулись кованые железные ворота. Прежде чем войти, Том сбил с ботинок грязь о стену.
В церкви никого не было, стояла тишина. Том подвел Фрэнка к алтарю. Фрэнк увидел золотой крест, два подсвечника и серебристо‑серый колокол.
– Вот он, – сказал Том непривычно приглушенным голосом. – Колокол мира.
– А подержать его можно? – спросил Фрэнк.
– Нет.
– Почему?
Том не знал почему. В церковь он не ходил, но понимал, что тут, у алтаря, действуют свои правила.
– Здесь ничего нельзя трогать.
Он вытянул шею и прочитал выгравированную на колоколе надпись.
– Тут вот что написано: «Этот колокол мира отлит из металла, извлеченного из обломков немецкого бомбардировщика, который был сбит над нашим приходом». А потом идет дата, когда его сделали.
– А что значит «извлеченного»?
Том почесал в затылке.
– Идем, – сказал он. – А то тебя уж дома заждались.

Не только Эвелин и Ина заметили, что в последнее время стали вдруг пропадать флюиды и эманации. Как же так, недоумевали они: сегодня духи с радостью устремляются в их дом, а назавтра он кажется им негостеприимным? Вот досада! И как раз в то время, когда об Ине и Эвелин в кругах спиритуалистов стали говорить, что у них дом с первоклассной проницаемостью. Конечно, они на эту тему много разговаривали, пытаясь понять, что же изменилось, но ни до чего так и не додумались. Дом, в котором прежде отбою не было от духов, званых и незваных, теперь снова ничем их не привлекал. Ина предложила спросить об этом Потустороннее, Эвелин с ней согласилась и приняла соответствующие меры.
И вот однажды вечером в воскресенье, после службы в церкви спиритуалистов, в дом были приглашены две прихожанки. Фрэнку тоже разрешили присутствовать. Спиритуалисты продолжали говорить, что его ждет блестящее будущее, и нисколько не винили его в ослаблении контакта. Наоборот, считалось, что его присутствие только помогает.
Фрэнк, который играл в спальне с картинками из сигаретных пачек, без особой охоты спустился на зов. Пока маленькое общество рассаживалось за столом в гостиной, Ина задернула занавески, зажгла свечу и набросила на электрическую лампу шелковую косынку, чтобы свет не был таким ярким. Когда и она уселась за стол, ее сестра взяла за руки соседок слева и справа. Фрэнка тоже включили в цепь.
Эвелин председательствовала не потому, что была опытнее или облечена большими полномочиями, чем другие, а просто потому, что кто‑то должен был взять на себя труд обратиться к Потустороннему. Фрэнк уже заметил, насколько по‑разному приходящие в дом спиритуалисты разговаривают с мертвыми. Одни держались церемонно, говорили похоронным голосом, другие употребляли старинные слова – «перст», «глас», третьи, напротив, пересыпали речь шуточками, вставляли молодежные словечки и на первый взгляд не выказывали никакого почтения.
Большелицая и крупноносая Эвелин тяготела и к церемонности, и к архаике. Она уронила голову – точь‑в‑точь как миссис Конни Гумберт.
– Возлюбленный! – вскрикнула она слегка Дрожащим голосом. – В духе любви обращаемся к тебе. Приди в дом наш. Отверзаем тебе души наши. Явись же в сиянии любви.
Ничего не происходило. Фрэнк перевел взгляд с тети Эвелин на тетю Ину, но та, сдвинув брови, щурилась сквозь очки в черепаховой оправе на сестру. Миссис Тюл и миссис Штакет из церкви спиритуалистов состроили такие мины, что Фрэнк чуть не фыркнул. Он‑то знал, в чем дело.
– Откройся нам, возлюбленный! Посети нас в одеждах любви. Вопрошаем: влечет ли тебя что прочь от нас, препятствует ли что внять гласу любви нашей? Ответь же, молим тебя.
Никакого ответа. Тетя Эвелин хотя бы не прикидывается, что беседует с духами, отметил про себя Фрэнк. Он вспомнил, как мать говорила ему, что миссис Гумберт притворяется.
Лампа погасла и снова зажглась. Четыре дамы, сидевшие за столом, осязаемо напряглись. Они вдруг так разволновались, что Фрэнк как будто даже почувствовал особый запах, струившийся от них, словно они надушились.
– Явился ли ты? – вопросила Эвелин.
– Спроси еще раз, – прошептала Ина. – Я ощущаю присутствие.
– С нами ли ты, возлюбленный? Тишина. Жалко, что мама уехала, подумал
Фрэнк. Она‑то сеансов не боялась, а вот эти чудные дамы сгорбились над столом в ужасе и одновременно восторге. С ней ему было уютнее – она могла объяснить, что происходит на этих сборищах, и потом посмеяться над ними. Он вспомнил, как Кэсси смеется. Свет снова мигнул, и Фрэнк почувствовал, как по цепи сомкнутых рук прошла дрожь.
– Я слышу имя, – решительно заявила Эвелин – Оно до меня доносится.
Дамы, раскрыв рты, в ожидании пожирали ее полными слез глазами.
– Имя – Руфь. Кто‑нибудь знает некую Руфь?
Миссис Тюл покачала головой, но миссис Штакет сказала, что знает молодую женщину по имени Руфь, которая живет на ее улице в доме напротив.
– Спроси, что может мешать духам, – предложила Ина.
– Я слышу что‑то еще. Что‑то о… Вот. Дитя. Скажите Руфи, что у нее будет ребенок.
Фрэнк наморщил нос.
– И вот еще, – взволнованно сказала Эвелин. – Я слышу… Слышу… Я слышу… «Прах мой стерегите».
Фрэнк почесал колено. Лампочка погасла, на этот раз окончательно. Дамы разинули рты и уставились друг на друга в тусклом свете свечей.

18

Из‑за Кэсси в Рэвенскрейге начались «разброд и шатания». Так сказал видный ученый и известный анархист Перегрин Фик в частном разговоре с Бити через несколько недель после того, как Кэсси поселилась в коммуне. Фик, багроволицый политический попутчик, с бровями, похожими на струящееся шампанское, и гривой длинных белоснежных волос, пригласил Бити в свою комнату поговорить. Он был владельцем Рэвенскрейга, правда лишь номинальным, поскольку считал собственность воровством и провозгласил, что дом принадлежит всем, кто в нем живет. Документы на право падения и договоры о коммунальных услугах оставались оформленными на его имя только по чистой случайности, позволившей ему когда‑то унаследовать Рэвенскрейг от богатых родителей Он преподавал философию в Бэллиол‑колледже Оксфордского университета, где у него были апартаменты, в которых он останавливался, уезжая из Рэвенскрейга. Известность Фика в научных кругах была столь широка, что он часто был востребован в Париже – там его ждала квартира на время весенних наездов, так же как и во Флоренции, где фамильная тосканская вилла нередко оказывалась полезной для уединения летом, когда он работал над очередной книгой. Все эти дополнительные владения пригодились, когда потребовалось где‑то поселить его детей и их матерей, съехавших из Рэвенскрейга после какого‑то спора, который разгорелся вскоре после приезда Кэсси и о котором никому не рассказывалось.
– Что вы имеете в виду – «разброд и шатания»? – спросила Бити. – Хотите сказать, что все мужчины не прочь с ней переспать?
У Фика была привычка при обсуждении трудных тем с членами коммуны делать вид, что он изучает какой‑нибудь из толстых фолиантов, от которых ломились его полки.
– Все мужчины и, насколько я могу судить, кое‑кто из женщин.
– Это и есть разброд и шатания?
Он наконец поставил книгу на полку:
– Бити! Все бросили работу!
– А‑а! – протянула Бити. – Так, значит, ничего нового не произошло.
Фик улыбнулся. Бити заговорила о том, что не принято было обсуждать вслух.
– Я говорю о научной работе.
– Ну да, она важнее.
– Скажите вашей сестре, чтобы… чтобы она…
– Перри, что она такого сделала? Все постоянно к ней пристают – вот в чем беда. У всех в доме только одно на уме – как бы перепихнуться, и началось это задолго до того, как появилась Кэс‑си. Не удивлюсь, если узнаю, что вы сами к ней подъезжали.
Фик слегка покраснел. Видно было, что его задело.
– Бити, милая, с каких пор вы стали такой циничной, такой войнственной? Когда вы только приехали, вы были восхитительны, чисты, открыты новым идеям. А теперь вы заразились реакционным духом. Что случилось?
– Решительный диалектик – не реакционер.
– Вот как! Моей же монетой мне платите! Вы прелесть, Бити, ну просто прелесть.
– Они бесятся, оттого что она ни с кем из них не хочет лечь в постель. Да, она моя сестра. Захочет – долго ждать себя не заставит. А не захочет – не ляжет. Сама за себя решит. Она современная женщина.
– Как и вы, дорогая Бити, не правда ли?
– Да, как и я. Только еще современнее.
Фик взглянул на наручные часы. Он был уже в движении.
– Мне пора в Бэллиол. Юные нежные души зовут.
– К вечеру вернетесь, на собрание коммуны?
– Сожалею, но мне придется остаться в Бэллиоле. Я уверен, что вы и без меня справитесь.
Фик, не мешкая, сел в свой сверкающий «форд» и был таков. Знает ведь, думала Бити, знает, что на собрании их ждет черт знает что.
К ней подошла Кэсси, в шортах и блузке, узлом завязанной на животе, – она старалась не пропустить бабьего лета. Осень в том году затянулась, октябрь выдался необычно теплый. Бити советовала ей не терять времени – летом, мол, в Рэвенс‑крейге совсем неплохо, а вот наступит зима, туго придется.
– Ну что, уехал? – спросила Кэсси. – Я стараюсь ему на глаза не попадаться, а то он так и норовит меня пощупать.
– Правильно делаешь, – мрачно сказала Бити. После того как Бити поселилась в Рэвенскрейге, ей тоже пришлось научиться проворно утанцо‑вывать от похотливых объятий Перегрина Фика. И Бернарду тоже. Первые полгода, а то и дольше, Бити исполняла пируэты, кружилась, отплясывала шимми и польку, чтобы увернуться от протянутых к ней рук. Ухаживания льстили ей, она совсем не была наивной, но ей доставало трезвости ума, чтобы не обращать на них внимания. Она даже смеялась над этим с Бернардом. Они говорили обо всем. Сексуальная свобода была тесно связана с анархистскими взглядами и экономическим эгалитаризмом Фика, поэтому нельзя было сказать, что в этом вопросе он исповедовал одно, а делал другое. Но однажды он подкрался к Бити сзади, застав ее в состоянии предменструального бешенства, и тут она показала зубки, бросив ему в лицо несколько пикантных словечек. Фик уполз и с тех пор больше ей не надоедал, кроме тех случаев, когда он, по его словам, просто умер бы без дружеских объятий, – тут Бити уступала ему, как и все в доме.
Трудно было разобраться, чем руководствуются жители Рэвенскрейга в своей жизни. Да, на кухне к стене был пришпилен листок с правилами, но существовал еще и неписаный кодекс поведения. Не было сомнений в том, что свободная любовь здесь – норма. Когда в коммуне поселились Бити и Бернард, там жили еще три пары и две одинокие женщины, и Бити понадобилось две недели, чтобы понять, кто с кем живет. Путаница усиливалась еще и тем, что эти «кто и с кем» не обязательно были мужем и женой, а если и были, то по ночам могли тем не менее ходить на сторону. Но и после того как ей удалось постичь все эти хитросплетения, не исключалось, что кто‑нибудь подберется сзади, когда ты поглощена мытьем посуды или на корточках оттираешь грязь с пола. А подкатиться вполне могли как мужчина, так и женщина.
Бернарду и Бити удалось остаться вместе благодаря уговору, который должен был помочь им пережить первое время. Они договорились рассказывать друг другу о каждом прикосновении, обо всех заигрываниях, даже если кому‑то из них кто‑нибудь просто подмигнет. Не раз они удивляли и смешили друг друга своими рассказами, и их отношения лишь закалились в гуще рэвенскрейгской хронической любовной лихорадки, и так они сумели сохранить друг другу верность. За исключением одного случая, о котором Бити предпочитала не вспоминать.
Потому что иногда дело принимало серьезный оборот. Накопленная ревность время от времени вырывалась наружу, и это, бывало, приводило к жертвам. Состав обитателей Рэвенскрейга менялся часто: кто‑то делал карьеру, кто‑то не мог прийти с кем‑то к общему мнению, а некоторые не в состоянии были вынести яростных стычек, случавшихся в этом храме Эроса. За два года, что она провела в коммуне, Бити стала свидетельницей того, как один молодой человек пытался разнести дом, а одну молодую замужнюю женщину отправили в психиатрическую больницу. Если общину постигли «разброд и шатания», то не Кэсси занесла их туда.
– Чудно у вас тут, – не раз отзывалась Кэсси о Рэвенскрейге.
Этим словом она пользовалась примерно в тех же ситуациях, в которых Том‑фермер употреблял слово «чума».
Ее термин точно отражал то, что происходило в коммуне. Хотя сестрам никогда раньше не приходилось жить в таком роскошном доме, а владел им джентльмен с почти аристократическими связями – у его знакомцев был чудовищно правильный выговор представителей высшего класса, – условия жизни в нем утонченностью не отличались. Почти во всех комнатах отставали от стен покрытые плесенью обои, на окрашенных поверхностях были отметины от обуви и царапины, а краны, раковины и ванны тут явно видали виды. Зато в доме был телефон и туалет не во дворе – удобства, до сих пор сестрам не знакомые. Когда Бити как‑то обмолвилась об антисанитарных условиях и неряшливости, царивших в доме, ее обвинили в буржуазности.
– Что‑что? – смущенно отозвалась Бити. К тому времени она прожила в коммуне всего пару месяцев. – Какие такие буржуазные предрассудки?
– Бити, милая, ты помешана на этом – вечно суетишься, все у тебя должно быть чистенько. Это и есть буржуазные предрассудки!
И тут Бити впервые посмела сказать что‑то другому жителю коммуны поперек:
– Так что же, товарищ, значит, рабочий класс должен грязью зарастать? Значит, если ты пролетарий – пусть сортир будет загажен? Трудящимся нравится в говне жить – вы это хотите сказать? Это их выбор, да?
От резкого выпада Бити присутствующие слегка опешили, особенно молодой человек, который пять минут назад читал ей наставление. Воцарилось молчание. Наконец одна женщина воскликнула:
– Правильно, Бити! Молодец.
С тех пор прошло уже почти два года. В тот день она впервые взорвалась, и ей еще предстояло многое узнать и избавиться от многих иллюзий, но вера Бити в то, что, если постараться, коммуна может существовать эффективно, тогда не поколебалась.
Когда Бити и Бернард только присоединились к коммуне, они обнаружили на кухне пришпиленный к стене список правил, гласивших:
1. Все несут равную ответственность.
2. Лица, получающие доход, половину отдают на ведение хозяйства.
3. Собрания жильцов обязательны для посещения.
Постепенно Бити и некоторые другие члены коммуны расширили список, хотя это и было нелегко, так как нелюбовь анархистов к правилам всем известна. Двумя добавлениями, которые она отвоевала и которыми гордилась, были:
4. Мужчины тоже участвуют в уборке.
5. Научная работа не является уважительной причиной для невыполнения Правила 1.
Но особенное удовольствие ей доставляло шестое правило:
6. Мыть всю посуду за собой и не менее одного предмета за других.
Ни одно из этих добавлений не далось без борьбы, поскольку приспосабливаться приходилось не только к кодексу сексуального поведения, уразуметь который требовало большого труда. Казалось, все остальные в коммуне придерживаются каких‑то само собой разумеющихся, словно бы врожденных, норм, в то время как она и Бернард узнавали эти правила впервые.
Например, когда обсуждались политические вопросы, она и Бернард говорили как положено профсоюзным деятелям – метали громы и молнии. Здесь же было принято разговаривать отстраненно, вести интеллектуальную беседу, как будто речь шла о делах академических, а не о реальных фунтах, шиллингах и пенсах, которые людям приходится считать. Чересчур беспокоиться о чем‑либо считалось у них чем‑то вроде прегрешения. И еще тут избегали противостояния лицом к лицу. Жизнь в ее семье и работа клепальщицей на заводе в годы войны научили ее: если тебе что‑то или кто‑то не нравится, выскажи это без экивоков, и тебе пусть скажут в ответ все, что думают. Здесь же никто и не пытался преодолевать разногласия, решать споры или обсуждать несходные взгляды. В ходу было в основном молчание и намеки, все предполагалось или подразумевалось, как будто хорошенько схлестнуться было ниже их достоинства.
– Да, действительно, чудно, – сказала Бити, возвращаясь от своих мыслей к разговору с сестрой.
– Не того я ждала, – посетовала Кэсси. – Не то чтобы мне тут не нравилось. Просто я думала, все будет как‑то по‑другому.
– А как по‑другому?
– Ну… как в семье. Как будто это большая семья, где каждый друг дружке на выручку спешит. А тут – лишь бы полапать кого да позубоскалить исподтишка. И дрязги сплошные, хотя по виду и не скажешь.
– Да брось ты, Кэсси. А то мы дома между собой не ссорились постоянно!
– Ну, мы‑то не по‑настоящему ругались. Не все время хотя бы. А тут за глаза друг дружке кости перемывают.
Бити вздохнула. Ей нечего было возразить. Она думала о предстоящем собрании – там сегодня вечером она должна была вступить в бой с людьми, не склонными к хорошей перебранке. Каких‑нибудь пакостей следовало ожидать с самого начала, и она ума не могла приложить, как тут быть.
Кэсси вздохнула и топнула ножкой:
– Лучше бы Фрэнк был тут с нами. При детях им бы самим тут пришлось немного повзрослеть!
Бити посмотрела на сестру:
– Кэсси, ты гений. Обязательно приходи вечером на собрание. Не опаздывай!

Бити успела достаточно изучить политическую кухню, чтобы знать, что решения чаще всего принимаются не во время собрания, а до него. Прежде чем выступить со своим предложением, она заручилась всей возможной поддержкой. Кроме нее самой, Бернарда и Кэсси, обладавших, как жильцы, по полному голосу, свое мнение могли высказать еще четыре или пять человек. Все остальные уклонились от выполнения Правила № 3, сославшись на «срочную научную работу» – это могло означать все, что угодно, – от катания на лодке до ухаживания за дочерью декана.
Каждый член коммуны входил в список какой‑нибудь политической группировки, который составлялся перед выборами на наскоро созывавшихся конференциях левых сил. У Бити была мудрая подруга в лице Лилли (Союз художниц‑лесбиянок), кроме того, обычно можно было рассчитывать на Джорджа (IV Интернационал марксистов‑ленинистов). Ясно, что в стане врагов будет Филип (Маоистская группировка), – он все еще не отошел после выволочки по поводу чистоплотности рабочего класса. Был еще Робин (Лига радикальных вегетарианцев и антививисекционистов), который все решал только в последнюю минуту. Тара (Неприсоединившиеся анархисты) поддерживала ее вместе с Лилли во всем, что касалось феминизма, но недавно неизвестно почему изменила ей. Тара подрабатывала в книжном магазине левой ориентации в городе и ездила туда на велосипеде. Бити она холодно сказала, что постарается вернуться к началу собрания. Бити подсчитала сторонников и до отъезда Тары успела открутить ниппель на заднем колесе ее велосипеда. Так делалась политика в Рэвенскрейге.
Для принятия решения требовался консенсус, но никто не был наделен правом безрассудно наложить вето. Таким образом, чтобы что‑то изменить, «за» должны были проголосовать все, кроме, может быть, одного, и поэтому часто сохранялось существующее положение.
– Товарищи! – стоя обратилась Бити к собравшимся (в Рэвенскрейге не было председателя). – Наша коммуна больше не может существовать без детей.
Мужчины встрепенулись. До этого они сидели и сверлили пол глазами – ждали, что Бити сейчас начнет читать нотацию о том, как важно брать на себя ответственность за работу по дому, напирая на то, что, мол, если ты не можешь время от времени помыть у себя унитаз, то какое ты имеешь право предлагать в будущем политические, экономические и социальные решения для всей страны. Вопрос был щекотливый – тут не поспоришь. Они были правы: сначала Бити собиралась ребром поставить этот больной вопрос, – и ее новое предложение застало их врасплох.
– Еще совсем недавно в доме жили не одни только взрослые, – продолжила Бити. – Мы с Бернардом застали троих маленьких Спенсеров, какое‑то время тут находилась Джесси Конрад с племянницей. Само присутствие детей повысило бы у нас культуру общежития, да и образовательные задачи нашей коммуны проще было бы воплощать в жизнь.
Маоист Филип надел очки с проволочной оправой, чтобы лучше увидеть ловушку, таившуюся в каверзном предложении капиталистического прихвостня.
– Как это? – монотонным голосом сказал он. – Вы предлагаете нам пойти на улицу и похитить первого встречного дитятю?
Бити поджала губки, но тут Бернард поспешил ей на помощь.
– Нет, товарищи, это было бы чересчур даже для таких радикалов, как мы, – весело сказал он – Но прежде чем переходить к деталям, нам нужно убедиться, поддерживают ли товарищи вообще предложение о том, чтобы в доме проживали дети.
– То ли здесь место, чтобы еще и малышня под ногами путалась? – отозвался Филип. – Сами себя спросите. И честно себе ответьте.
– Вообще‑то, в доме повеселее бы стало, – предположила Лилли. – А кое‑кто и сам, может быть, повзрослел бы.
– Вот и я так думаю, – подтвердила Бити. – Можно привести довод из психологии: взрослый тогда только сможет освоиться в своей роли взрослого, когда он способен определиться на фоне детского поведения.
– Как‑как? – не понял Филип.
– Она хочет сказать, что взрослый сможет по‑настоящему стать взрослым только в активном взаимодействии с ребенком, – пояснил Джордж и радостно взглянул на Кэсси. С тех пор как она приехала, он был как громом поражен.
– Когда рядом дети, сам быстрее взрослеешь, – продолжил он. – Как, например, в коммунистических государствах – России, Китае – народ держат за детишек и только тех, у кого власть, можно назвать взрослыми.
Маоист Филип тяжко вздохнул.
– Давайте не будем перескакивать на посторонние темы, – вмешался вегетарианец‑антививисекционист Робин.
Через два часа вопрос все еще оставался нерешенным. Лилли была за, Джордж тоже не имел ничего против, Филип горячо возражал, а Робин никак не мог прийти к определенному мнению. Голос воздержавшегося в Рэвенскрейге был голосом за сохранение статуса‑кво.
– Если тебе так хочется детей, почему бы своих не завести? – вдруг ляпнул Филип.
Бити пришла в бешенство и снова сжала губы.
– А это, товарищ, касается только Бити, и никого другого, – резко вставила Лилли.
– Короче, о чьем сосунке речь? – спросил Робин.
– О моем, – в первый раз за все собрание подала голос Кэсси. – Только он не сосунок. Его зовут Фрэнк. И дело тут не в капитализме, коммунизме, синдикализме или еще каком‑нибудь «изме». Просто я хочу, чтоб он тут жил.
Когда Кэсси говорила, кто‑то незаметно, тенью, проскользнул в комнату, встал у двери и стал слушать.
– Дело в том, что любить нужно. Я хочу, чтобы он был со мной, потому что люблю его. Вы все его тоже полюбите. Вы научитесь его любить. Он просто маленький мальчик. Но вы тут позабивали себе головы разными «измами» – иногда язык даже сломаешь, пока выговоришь, а то забыли, что о малыше заботиться, быть с ним вместе – куда важней, чем все ваше краснобайство. Любить надо – вот что помнили бы. А не понимаете, так учитесь!
– Хорошо сказано, Кэсси! – послышался голос из дальнего угла комнаты. Это был Перегрин Фик. Он вышел вперед. – Зажигательная речь.
Что тут еще добавишь или возразишь? Предлагаю поставить вопрос на голосование. Лично я за то, чтобы парнишка поселился у нас в Рэвенскрейге.
– Хорошо, – сказал Бернард. – Голосуем. Кто за то, чтобы принять Фрэнки в коммуну?
Все, кроме Филипа и Робина, подняли руки. Робин, казалось, корчился в затянувшейся агонии. Фик поднял руку на пару дюймов выше. Робин бросил взгляд на Фика и решил присоединиться к большинству.
– Кто против?
Против малыша Фрэнка со своих маоистских позиций выступил только Филип.
– Ну что ж, решено, – с улыбкой сказал Бернард. – Собрание объявляется закрытым. Демократия – это здорово!
Бити посмотрела в окно и увидела раскрасневшуюся Тару, вовсю крутившую колеса своего велосипеда по направлению к дому. Камера заднего колеса спустила. Бити про себя усмехнулась.

19

Несколько дней спустя Марта сидела у камина и дремала. Гулко тикали стенные часы у нее над головой, каждый скачок секундной стрелки предварялся коротким, но тягучим глухим ударом, от которого застывало сердце. Огонь в камине едва теплился. От низкосортного угля поднимался густой едкий дым, так что вот‑вот можно было задохнуться. И тут Марта услышала, как в дверь не то чтобы постучались – кто‑то пошаркал и поскребся. Она продрала глаза, взглянула на часы и решила, что это почтальон пришел во второй раз за утро.
Она подождала: сейчас брякнет створка на щели для писем и на половик шлепнется конверт. Но все было тихо. Из‑за двери опять послышалась возня, и как будто лапой поскреблась кошка, но никакого письма не было. Марта подождала – ничего. Она опять заморгала, чересчур быстро поднялась с кресла, и комната вдруг поплыла.
Она ухватилась за спинку кресла, дождалась, пока голова перестанет кружиться, и медленно двинулась к двери, опираясь рукой о буфет.
– Старость, девочка моя, старость, – прошептала она сама себе.
У двери она протянула руку, отдернула занавеску, защищавшую дом от сквозняков, и вдруг почувствовала резкую боль в плече, как будто поспешившую подтвердить ее слова. С шумом отъехал засов, ее пальцы скользнули по латунной щеколде. Открыв наконец дверь, она никого не увидела.
Или ей показалось, что не увидела. Потому что, ступив за порог, боковым зрением она заметила слева какой‑то смутный силуэт. Она обернулась, и у нее заколотилось сердце. На подоконнике, зажав под мышкой корзинку и зонтик, сидела старушка. На голове у нее была старомодная шляпка с приколотой булавкой – такие и Марта носила молоденькой девушкой. Кожа у посетительницы была болезненно‑желтого оттенка, а губы накрашены помадой цвета черной смородины.
Марта оторопела. Незваная гостья сидела в ее доме на подоконнике в позе, больше приставшей восьмилетней девчонке, а не восьмидесятилетней старухе. Было что‑то детское в том, как она держится и ерзает на своем неудобном сиденье.
– Что это вы делаете на моем окне? – обратилась к ней Марта.
– Ступай‑ка в церковь спиритов, – велела старушка с подоконника. – Пора спасать паренька.
Преодолевая дрожь и сильное сердцебиение, Марта с силой выбросила руку в сторону старухи и прокричала:
– А ну, вали отсюда! Слышишь? Давай проваливай!
Смутный силуэт исчез с подоконника, как пламя зажженной спички гаснет на сильном ветру. Марта, пошатываясь, дошла до калитки и, схватившись за сердце, прислонилась к столбу. Она посмотрела в одну сторону, в другую – улица была пуста. На тротуаре стоймя застыл на уголке одинокий газетный лист. Марта вернулась в дом, хлопнув дверью и резко задвинув засов.
– И нечего сюда таскаться, – взволнованно, но твердо пробормотала Марта. – Нечего ко мне ходить. Я тебя не звала. А припрешься – прогоню. Знаю я вас. Сразу подальше пошлю. Каждый раз к чертям посылать буду. Чтобы все шито‑крыто!
Этому старому приему Марту в детстве научила мать. «Гони их, – говаривала та. – Брани их, они этого не любят, терпеть не могут, сразу смоются. Ругайся. Можно по‑матерному. Проучи их, чтоб тебя не трогали. В общем, не спускай им».
– Слышишь? Проваливай! – громко повторила Марта на тот случай, если у кого‑то еще могли оставаться сомнения.
Это был старый способ изгнания призраков, духов и привидений, и Марта за свою долгую жизнь убедилась, что он чаще всего действует.
Она снова опустилась в кресло и подперла подбородок ладонями. Но тут послышался скрип открываемой калитки, а потом снова возня у двери. Марта встала и мигом отворила дверь. Это был почтальон Эрик.
– Оксфордский штемпель, миссис Вайн! От Бити, наверное? С оксфордским‑то штемпелем?
Марта протиснулась мимо почтальона и окинула взглядом улицу. Газетный лист унесло вместе со старушкой.
– Вы хорошо себя чувствуете, миссис Вайн? – обеспокоился почтальон – он все не мог вручить ей письмо. – Похоже, вы здорово разволновались.

– Мама, но он же здесь как у Христа за пазухой! Ему хорошо у нас! – кипятилась Эвелин. Без сопротивления не обошлось.
Ина же сняла очки и вытирала глаза носовым платком. Нельзя было сказать, что она, в отличие от сестры, безропотно подчинилась материнской воле. Но она тоньше чувствовала, где стоит не жалеть пороха и дроби. И все же она не удержалась и сказала:
– Да еще и когда у него так хорошо идут дела в школе. И в церкви.
А вот о церкви спиритуалистов она упомянула зря. Ина и Эвелин не знали, что в то самое утро Марта получила то, что они называли «посланием Оттуда», которое вызвало у нее приступ вдохновенной брани. Но, хотя Марта умела прогнать привидение, она всегда недоумевала, как следует относиться к полученному сообщению, как его истолковать.
У нее не было сомнений, что послание касалось Фрэнка. Кроме того, она понимала, что его подстерегает какая‑то неизвестная опасность. Какая именно, она не могла бы сказать. По опыту Марта знала, как легко ошибиться в толковании. Ей было все равно – добрый ее посетил вестник, злой или безразличный. Ей не нравились их постоянные посещения независимо от намерений визитеров. Но предупреждение насчет Фрэнка нельзя было пропустить мимо ушей, и Марта уже решила, что оно как‑то связано с церковью. Она знала, что у теток‑близнецов, не более способных общаться с миром духов, чем свинья отплясывать польку, ее внук находится в безопасности. Но она чуяла – слетаются темные силы, и сегодняшняя посланница пришла сказать ей это. Правда, вместо награды нарвалась на грубость. Попала Марте под горячую руку. Но дело сейчас было не в том. Марте нужно было действовать, чтобы разомкнуть прочную цепь событий, и для этого нашлось средство – письмо от Бити.
Раз Бити написала, что пора избавить Фрэнка «от тошнотворной мглы спиритуализма» (Марта заметила, что за время пребывания в Оксфорде ее дочь нахваталась чудных словечек), значит, в Рэвенскрейге готовы принять его, думала Марта. У Кэсси «здоровье – лучше некуда, в том числе и психическое» (слово «психическое» Бити подчеркнула, хотя это уже было лишнее), но она истосковалась по сыну. Ему предоставят отдельную комнату, им будут заниматься «благороднейшие умы страны». (Марта не догадывалась о том, что эти слова Бити писала, закусив губу. Бити утешала себя тем, что если Фик и другие жители коммуны и не «благороднейшие» умы, то во всяком случае «самые развитые», а она о ту пору все еще легко смешивала эти понятия.) Она обещала, что это расширит кругозор ребенка и его знания как раз в том возрасте, когда больше всего можно повлиять на его интеллект. Бити еще много чего понаписала – об иезуитах и психологии, о том, что ребенок – это семилетний человек и поэтому нужно воспользоваться последней возможностью для Фрэнка «не увязнуть навсегда в болоте посредственности». Последний изыск Марте пришлось прочесть дважды, причем брови у нее взлетели.
Вся эта прихотливая риторика не произвела на Марту ни малейшего впечатления. Просто так случилось, что письмо пришло одновременно с утренним визитом привидения. Марте с самого начала не давало покоя то, что Фрэнк растет в душной атмосфере синих чулков и сухих лепестков у пропахших пчелиным воском близнецов‑спириток. Сегодняшний призрак облек ее тревогу в причудливые одеяния. И самое главное, она понимала, что Фрэнку нужен мужчина, с которого можно брать пример; входя во взрослый мир, он должен ощущать рядом с собой мужское присутствие. Пусть Эвелин и Ину не в чем упрекнуть: они добры и заботливы, в этом им нет равных, но мальчику нужен мужской дух.
– Не забывайте, Кэсси – его мать, и она зовет его к себе, – сказала Марта Ине и Эвелин. ‑Вы, конечно, хорошо о парне позаботились. Отлично сладили, спору нет. Только не пускать его к собственной матери – нехорошо.
Что могли Ина и Эвелин, эти два нежных сердца, две добрейшие души, возразить на это? Конечно, у них дрожали губы, и, понятно, они заговорили о том, что Кэсси не справится, что негоже все время ребенка с места срывать, но когда Марта произнесла эти слова, да еще тоном неоспоримой правоты, они поняли – дело решено, Фрэнк едет в Рэвенскрейг.
Теперь это было лишь вопросом времени. Марту не пришлось долго уговаривать позволить Фрэнку хотя бы доучиться в школе первую четверть. Бити и Кэсси собирались приехать домой на Рождество – вот все вместе потом и отправятся в Рэвенскрейг. Фрэнку решили пока не говорить о предстоящем переезде – пусть пройдут праздники.
Рождество в тот год получилось не такое веселое, как обычно. Олив и Уильям все еще были в ссоре. Эвелин и Ина никак не могли отойти от обиды – решили, что раз Фрэнка скоро заберут, значит, их стараний никто не оценил. Тем временем, стремясь не упустить ни одной драгоценной минуты, они просто душили Фрэнка в объятиях своей любви, а он, по природной стеснительности, чурался их, стараясь увильнуть от настойчивых ласк. Муж Аиды Гордон подхватил грипп и теперь больше, чем когда‑либо, походил на мертвеца. Хорошего же было то, что полегче стало с продуктами – отменяли послевоенные карточки, Юна снова стала самой собой, правда, теперь все ее время было занято двумя здоровыми, резвыми, шумными детьми.
Когда отпраздновали Рождество, Бити и Кэсси отвели Фрэнка в сторонку, чтобы рассказать, что его ждет вскорости. Он выслушал известие молча. Про себя он подсчитывал возможные прибыли и убытки. Самое главное – он снова будет с матерью. Бити и Бернард ему тоже нравились, а, как он понял, они все будут жить вместе. Незамужних тетушек он любил, но в последнее время задыхался от их чрезмерной опеки и сыпавшейся с их лиц розовой пудры. Правда, он будет скучать по новым школьным друзьям – с ними так интересно! А еще остается ферма и его тайник.
– А можно сначала на ферму съездить? – таков был итог его раздумий.
– Провались я на месте, если нельзя! – ответила Бити. – Я в Оксфорде курсы вождения закончила. Попрошу у Уильяма фургон на денек.

Снежным субботним январским утром Бити, Бернард, Кэсси и Фрэнк втиснулись в кабину фургона, одолженного Уильямом, и выехали на ферму. Уильяму по субботам фургон обычно был не нужен, но он попросил Бити вернуть его к полудню – ему будто бы нужно было еще кое‑кому развезти товар. Снег швыряло ветром, мело к живым изгородям, но его было не так много, чтобы покрыть дорогу.
Юна нарадоваться не могла, увидев их всех. Том, правда, был занят скотиной, но она угостила их чаем с сэндвичами и попотчевала рассказами о том, как намучилась после рождения двойняшек. Фрэнку нетрудно оказалось ускользнуть от взрослых, которые болтали и смеялись без передышки. Он сказал, что пойдет погулять в поле. Кэсси заставила его надеть шарф и перчатки и наказала не убегать далеко.
Выйдя на улицу, Фрэнк сунул руки в карманы и немедля направился к деревне – там, недалеко, возвышался церковный шпиль. Не прошло и четверти часа, как он уже был у средневековой Церкви. Он уже собирался войти под кладбищенскую арку, когда из церкви выскочила странного вида бабка. Она прижимала к себе мешки, тряпки и веник. Было в ней что‑то знакомое. Фрэнк наклонил голову, но, выкатившись из ворот, старуха сразу узнала его.
– Эй, бабушка тебя знает! – весело окликнула его Энни‑Тряпичница. – Ты братишка двоюродный близняшек с фермы Тафнолла, так? Чего скажешь, а? Ну и зябко нынче с утра. Ну, на тебе‑то сто одежек. Укутали тебя! Может, скажешь чего? Забыл меня, что ли?
– Пчелам рассказать, – вспомнил Фрэнк.
Энни радостно закудахтала:
– Не забыл! Миленький ты мой! – Она бросила мешок, протянула руку и пребольно ущипнула его за щеку. – Помнишь! Молодец! – Она наклонилась за мешком. – А я тут в церкви прибралась, на косточки для супа заработала. На сегодня хватит. Пойду домой – а то холодина.
Разговаривая, скорее, сама с собой, Энни уже удалялась, а Фрэнк остался, держась рукой за покрасневшую щеку. Он дождался, пока она не скроется из виду, прошел под аркой и поднялся на крыльцо. Удостоверившись, что его никто не видит, он поднял огромную железную полосу щеколды на массивной дубовой двери и вошел.
В этой церкви все было непохоже на простенький зал спиритуалистов, использовавшийся сугубо по назначению. Там духов приходилось вызывать, а здесь, казалось, само здание жило и дышало ими. Они парили над скамьями, караулили у сводчатых окон, их дыхание касалось витражей, они без губ пытались напиться из древней каменной крестильни. Людей в церкви не было, но Потустороннее жило здесь напряженной жизнью, и он заколебался, стоит ли делать то, ради чего он сюда пришел.
Его бросило в дрожь. Пахло мастикой. Он вспомнил, что Энни‑Тряпичница работала в церкви уборщицей – она только что навела здесь порядок. Фрэнк медленно шел между скамьями и покрытыми лаком резными человеческими фигурами – некоторые искоса поглядывали на него. У ограды алтаря он остановился и оглянулся – ему стало жутко: не смотрит ли кто в спину? Он сделал шаг к алтарю, протянул руку и схватил колокол мира, который показывал ему Том. Колокольчик легко поместился в кармане пальто. Тут он увидел еще золотую дощечку. От луча света, ударившего сквозь витраж, она вспыхнула. В луче плясали пылинки. Для комплекта он захватил и дощечку. Она в карман не вошла – пришлось укрыть ее под пальто. Он повернулся и быстро зашагал между скамьями, вышел за порог, пробежал под аркой и пустился обратно к ферме.
Дойдя до фермы, он перелез через забор и пошел к мостику через ручей. Под спутанные кусты куманики и пожухшую траву с раннего утра нанесло снегу. Он боялся запачкать пальто, если полезет под мостик, поэтому просто лег на заледеневшую траву и просунул голову под доски. Человека за Стеклом ему из этого положения увидеть не удалось, но он услышал, как стучат его зубы.
– Ххххххолодно.
– Это точно, – согласился Фрэнк.
– Пппаршиво одному.
– Понимаю. Зато я принес тебе, что ты просил. Глянь.
Фрэнк извлек колокол мира и протолкнул его прямо к стеклу, чтобы друг оценил подарок.
– О‑о‑о‑о‑о‑о‑о! – благодарно выдохнул Человек за Стеклом.
– Полегче тебе?
– Легче легче легче че че че че че колокол кол кккккк…
– Ой, я еще вон чего принес, – сказал Фрэнк, вынимая золотую дощечку. – Я подумал – ты бы мог с нее есть.
Человек за Стеклом замолк, перестали стучать его зубы.
– Что, не нравится? – расстроился Фрэнк. Может быть, нужен был только колокол. Фрэнк
подумал и решил отнести дощечку обратно в церковь.
– Ну, все равно, я приехал сказать тебе, что уезжаю в одно место, Рэвенскрейг называется, – там можно ничего из себя не корчить, так моя тетя говорит, а еще там люди с научным складом ума живут. Будем строить лучшее общество. Я им помогать буду. Поэтому и колокол тебе принес. Если тебе совсем плохо станет, звони, может, я услышу. Далековато, правда, до этого Рэвенскрейга. Это около Оксфорда. Ну, ты, наверное, знаешь. Я думаю…
– Фрэнк! Фрэнк! Ты чего там дурака валяешь? Это была Кэсси. Она схватила его за шиворот
и вытащила из‑под моста.
– Я тебя обыскалась. Посмотри на себя! Ты же насквозь промок! – журила его Кэсси. – Что ты тут делаешь? Бити нужно сегодня же отогнать машину обратно к дяде Уильяму, мы все тебя ждем. Пошли. Нет, правда, Фрэнк, в облаках ты витаешь, что ли? Точно, в облаках.

20

Школа в Рэвенскрейге совсем не походила на школу в Ковентри. В Ковентри перед классом, набитым учениками, которые сидели за крохотными партами, стоял и орал учитель. В Рэвенскрейге кроме Фрэнка было еще всего двое или трое детей, которых приводили люди, не жившие в доме. И каждый день, а иногда и по семь раз на дню учителя менялись.
На Фрэнка не распространялось решение о том, что все взрослые в Рэвенскрейге несут равную педагогическую ответственность за каждого вверенного им ребенка. Рэвенскрейг оказался вдруг очагом «альтернативного» образования. Благодаря связям Фика и тому, что в коммуне постоянно крутились люди с преподавательскими дипломами, это начинание каким‑то образом получило официальное одобрение, и несколько родителей‑анархистов принесли своих нежных чад в жертву великому эксперименту. Правда, время от времени они прогуливали, не приводили детишек, и тогда Фрэнк оказывался в классе один, отданный на милость того научного педагогического метода, которому оказывалось предпочтение в данный конкретный день.
Его любимыми учителями были Лилли, называвшая себя «розовой», но никому другому не позволявшая употреблять по отношению к себе это слово, – она учила его письму, выводя огромные буквы на стене ветхой конюшни, – и марксист‑ленинист Джордж (IV Интернационал). Фрэнк ни слова не понимал из горячих речей рафинированного Джорджа, но с нетерпением ждал, что же припасено для него на очередном уроке, – и его ожидания всегда оправдывались. Джордж и Фрэнк вместе рыскали по обширному запущенному рэвенскрейгскому саду в поисках дождевых червей, корешков, звериных следов, жирных удобрений. Робин, Тара и другие тоже давали ему уроки, когда приходила их очередь, но, следуя своим представлениям о педагогике, они брали его с собой в какое‑нибудь кафе или книжный магазин, где показывали, например, монетки в кассе как иллюстрацию несправедливости капиталистического общества.
Время от времени давал уроки и Филип – по всей видимости, с большой неохотой.
– Пройдись‑ка по дому, – бывало, скажет он. – Найди что‑нибудь занимательное. Пока не найдешь что‑нибудь очень интересное, не возвращайся.
И сидит, уткнув нос в книгу. Фрэнк приносил какую‑нибудь бечевку.
– Поинтереснее ничего не попалось? Ну, хорошо, скажи мне, что это такое?
– Веревка.
Филип пристально смотрел на бечевку.
– А вот и не веревка. Это товар. Так что это?
– Товар.
– То‑то. А какова стоимость товара?
Одним дождливым днем Филип прибег к своему обычному приему и отправил Фрэнка на поиски «чего‑нибудь занимательного».
– И не тащи ты всякого мусора, – крикнул он и зарылся носом все в ту же книгу.
Фрэнк пошел бродить по дому. Он не знал, можно ли заходить в чужие комнаты. Из коммунаров почти никого не было дома – у кого‑то были занятия, кто‑то закупал для дома провизию, кто‑то ушел по другим делам. Фрэнка всегда так и подмывало заглянуть в комнату Тары. Дверь была приоткрыта, и он просунул голову. Никого не было. Он вошел, увидел на полу у кровати что‑то резиновое и решил, что это сдутый воздушный шарик. Шарик, правда, был какой‑то странный, и вдобавок в него налили немного мутной белой жидкости и завязали узлом.
Филип оторвался от книги и посмотрел на предмет, который Фрэнк осторожно положил на стол перед ним.
– Это еще что?
Фрэнк помнил нужный ответ:
– Это товар.
– Где ты его нашел?
– У Тары.
У Филипа вытянулось лицо. Он медленно положил книгу, встал и, глядя прямо перед собой, вышел из классной комнаты. Больше Филип с Фрэнком не занимался.
Изредка, с большой помпой, строя из себя невесть что, роль педагога исполнял сам Перегрин Фик. Он давал уроки в своем кабинете, а не в импровизированном классе, устроенном из конюшни. Фик называл эти встречи «семинарами». Фрэнк сидел на стуле, а Фик засыпал его вопросами. Время от времени педагог вставал и начинал расхаживать по кабинету, сжав руки и пространно разбирая какую‑нибудь незначительную подробность того, что Фрэнк успевал пробормотать.
Уроки Фика Фрэнку, скорее, не нравились. У Фика была привычка стоять сзади. Иногда он клал Фрэнку руку на плечо и крепко сжимал его. Или наклонялся, и тогда Фрэнк чувствовал запах табака, распространяемый твидовым костюмом, а затылок ему щекотало дыхание учителя. Однажды Фик положил руку ему на колено, часто задышал, глаза у старика покрылись поволокой, но тут где‑то в доме что‑то брякнуло, он пришел в чувство и сразу объявил, что «семинар» окончен. От матери и Бернарда Фрэнк слышал, что ему страшно повезло – сам Фик занимается с ним лично, поэтому он решил не рассказывать об этом случае.
Зато наградой за все это Фрэнку служило то, что он был рядом с Кэсси. Они жили в одной комнате. Иногда она даже брала его на ночь к себе в постель.
– Я тебе выхлопочу отдельную комнату для Фрэнка, – сказал Кэсси Джордж, при этом брови у него непроизвольно подергивались.
– Это запросто можно, – заверил Робин. – С фасада есть отличная комнатенка – как раз для него.
– Не надо, – весело пропела Кэсси. – Фрэнку и со мной хорошо.
«Да и вы двое не будете в мою дверь каждую ночь скрестись», – хотелось добавить ей. Первые несколько ночей такие знаки внимания развлекали ее, но из мужчин, что жили в Рэвенскрейге, ей больше всех нравился Джордж, который совсем не умел ухаживать.
– Фрэнка можно поселить в другой комнате – будет у него своя собственная, – сказал ей и Фик.
– Не стоит, – снова пропела она.
Сам Фик никогда ее особенно не беспокоил, иногда только шлепнет фамильярно по заду, а если она и задумывалась о том, с чего это он предлагает отселить Фрэнка, то тут же отгоняла такие мысли.
Фрэнку нравилась здешняя свобода. Никто тут не следил за тем, когда он ложится спать, совсем не то, что у строгих теток‑близнецов. Правда, в Рэвенскрейге холодно, по дому гуляют сквозняки, зато можно прижаться к матери, поболтать с ней, похихикать над чудачествами других обитателей коммуны. А то, глядишь, и Бита с Бернардом заглянут – пьют чай, говорят допоздна, пока у Фрэнка не начнут слипаться глаза. Тогда Бернард, Кэсси или Бити укладывали его в кроватку. Вот Фрэнк чувствует, как его целуют в лоб, оживленный шепот взрослых отступает вдаль, и сон смыкает ему веки. Правда, тут всегда можно было ожидать каких‑нибудь неприятных сюрпризов, и любой из коммунаров мог вдруг ни с того ни с сего взорваться фейерверком.
Ссоры обычно происходили между взрослыми, но в тот вечер, когда из Рэвенскрейга ушел Филип, в кухню, где Фрэнк, пачкаясь, ел хлеб с джемом, ворвалась Тара. Она приблизила к нему веснушчатое лицо.
– Эй, ты! – заорала она, брызнув слюной ему на щеку. – Никогда больше не смей заходить в мою комнату, слышишь? Еще раз узнаю, что ты хотя бы рядом с моей комнатой ошивался, я твою гадкую головенку с плеч снесу!
Лилли не выдержала и оттолкнула Тару от Фрэнка.
– А ты, дамочка, не смей никогда больше так с парнем разговаривать. Он ни в чем не виноват, так что закрой рот!
– Это он‑то, черт возьми, не виноват? А кто по чужим комнатам шарится?
– Хочешь на кого‑то вину свалить за то, что Филип ушел, – так на себя пеняй. Он сбежал изза того, что у тебя с Робином кое‑что было, а не из‑за Фрэнка. В общем, иди‑ка ты отсюда, остынь.
Тара завопила и затопала ножкой. Потом прошагала из кухни и так хлопнула дверью, что она слетела с одной петли. Фрэнк застыл с куском хлеба, поднесенным к измазанному джемом рту. Лилли улыбнулась ему:
– Ох уж эти женщины, да, Фрэнк? Их не поймешь.
На шум забрел Перегрин Фик. Увидев Фрэнка, он лишь вопросительно повел глазами. Лилли тоже ответила ему взглядом. Не было произнесено ни слова. Фик почесал в затылке и принялся осматривать покосившуюся дверь кухни.

Некоторое время спустя Кэсси и Фрэнк сидели в гостях у Бити и Бернарда. Фрэнку нравилось бывать в комнате у тети. Бернард обычно включал приемник, из которого лились негромкие звуки джаза, на коленях у него вечно лежала книга, но все‑таки гостям он всегда уделял больше внимания, чем ей. Комната освещалась свечами, вставленными Бити в бутылки из‑под вина. Фрэнк любил отламывать цветные струйки воска, застывшие вокруг горлышка и прятавшие внутренность бутылки. А стены были увешаны плакатами с изречениями, позаимствованными у поэтов, философов и политиков. Прочесть их он не мог и поэтому, выбрав какой‑нибудь наобум, просил Бернарда или Бити рассказать, что там написано: «Сильные мира сего кажутся сильными, потому что мы стоим на коленях»  или «Берегись коммуниста‑редиски!».
Вопросы всегда задавала Кэсси:
– Что это значит? Про редиску.
– С виду красный, внутри белый, – объяснял Бернард.
– Вон оно чего, – протягивала Кэсси, так ничего и не поняв.
В тот вечер Бити вздохнула и сказала:
– Не знаю. Ей‑богу, не знаю я, сколько еще смогу терпеть все это.
– А как же эксперимент? – в ужасе воскликнул Бернард.
– Да ну его к чертям! Как белая мышь, колесо крутишь. А для чего – непонятно.
– Какое такое колесо? – не поняла Кэсси.
– Бити, но не все же сразу, – взмолился Бернард. – Ну трудно, так что же – сразу сдаваться? Не будь реакционеркой.
– Но ничего же не меняется! – повысила голос Бити. – Никакой это не эксперимент по построению коммуны: люди бегут, потому что им становится невмоготу, а на смену им приезжают новые, и опять все те же споры о том, кому делать черную работу! Мы никуда не двигаемся! Вот это и есть редиска, а не эксперимент.
– Хочешь вернуться к животно‑растительному существованию? – поддел ее Бернард.
– Что‑что? – снова не поняла Кэсси.
– Он хочет сказать, что мне бы только жрать да с мужиком спать. Ну, может быть, и так. Наверное, это‑то мне и нужно. Свой дом, свои… – Бити осеклась.
Бернард знал, почему она не договорила. Кэсси тоже догадалась, хотя они с сестрой никогда не касались этой темы. Бити хотела сказать «свои дети», но пощадила чувства Бернарда. Они с Бернардом пытались зачать ребенка. Они старались, и им нравились эти усилия. Но ничего не получалось, и уже давно.
Отчасти они попались в силки собственной идеологии. От них не раз можно было услышать, что брак – это устаревший институт, увековеченный угнетателями в лице церкви и государства, и цель его состоит в порабощении личности в интересах сначала феодалов, а потом капиталистов. Верность партнеру – это экзистенциальный выбор, а не общественное предписание или нравственный принцип. В эту ясную картину некоторую путаницу вносило лишь рождение детей, из‑за которого подстраховка прочности эмоциональных уз приобретала утилитарное значение.
На таком языке они и говорили, а в итоге пришли к выводу: раз детей нет, значит, и жениться нечего.
Кэсси все это нутром чувствовала. Однажды она чуть было не ляпнула: хотите я для вас малыша рожу? Она была уверена – стоит Бернарду разок вставить ей (это было бы, наверное, и приятно), она тотчас забеременеет. Она это знала наверняка. Потом выносит здоровенькое чадо и вручит им, зная, что к малышке ее всегда пустят. Но на этот раз какое‑то сестринское чутье подсказало ей, что вслух говорить об этом не стоит.
– Да не так уж тут и плохо, – сказала Кэсси. – Что мужики так и норовят тебя полапать – это точно, кроме тебя, Бернард. Ты один рук не распускаешь. Зато каждый день что‑нибудь новенькое.
Фрэнк слушал, мало что понимая, но подозревая, что речь идет о чем‑то важном. Взрослые, все трое, вдруг заметили, что он навострил уши. Бернард обратился к нему:
– Ну, а тебе, юный Фрэнк, нравится здесь жить? У Фрэнка возникло такое чувство, как будто
от него зависит чья‑то судьба. На него в упор смотрели три пары глаз, и он смутно осознавал, что от него чего‑то ждут. Надеются, что он разрешит им принять решение, важное для всех.
– Нормально тут.
– Ну да, нормально, – согласился Бернард. – Но тебе‑то самому нравится? 
И снова он под прицелом пристальных глаз. На него хотели взвалить непосильную ношу. И он просто пожал плечами.

21

У Марты рядом с каминной решеткой всегда лежало наготове несколько лучинок. Она взяла одну, подожгла от огня и поднесла к трубке. Лишь как следует раскурив ее, она посадила на колени одну из дочек‑близнецов Юны. Она радовалась, глядя на прежнюю веселую Юну. И хотя из‑за двойняшек хлопот было невпроворот, Юна снова все успевала. Марта всегда пеклась и о детях, и о внуках, и никогда о себе. Пожаловаться ей было на что: артрит, ревматизм, прострелы, разбухшие вены, расшалившаяся щитовидка (и это было только начало списка), – но заботило ее лишь благополучие того или иного из ее чад. У сосуда благополучия, видимо, было свое дно, а пили из него неровными глотками. Подчиняясь материнскому инстинкту, она при любой возможности старалась сгладить это неравенство, вмешиваясь в дела детей, помогая им, а то и прибегая к хитрости. Юна вернулась в свою колею, и теперь, когда о ней можно было больше не тревожиться, сердце Марты болело уже о другой ее кровинке.
Сейчас ей не давал покоя тот разлад между Олив и Уильямом, что день ото дня все усиливался, и она лишь вполуха слушала трескотню Юны.
– Видишь ли, это все Госздравслужба со своими новыми правилами, – говорила Юна, стойко отбиваясь от поползновений своей собственной дочери получить очередную порцию кормежки, в то время как ее сестренка щурилась сквозь синее облако табачного дыма. – Гигиена там, стерильность, дезинфицировать все надо. Ну и вот. Не дают ей разрешения, или как там это называется. Не выполняет, мол, требований. В общем, я ее такой расстроенной еще ни разу не видела.
– Ох, прикончит это ее. Бедняжка. Жалко старушку. Она ведь этим только и жила.
– Да, сорок лет повитухой. Может, пару раз за год не удавались у Энни‑Тряпичницы роды – не больше. Всего два случая в год. Поспорить готова – другой такой повивальной бабки не сыщешь. И мне она очень помогла, мам.
– Бедняжка. Хоть что‑нибудь сделать можно?
– Да вот – разрешение нужно. Не обязательно на государство работать, но требуется лицензия.
– А кому какое дело – вдруг тебе или соседке твоей понадобилось снова ее позвать?
– Это, мама, будет нарушением закона. Будет считаться, что она не соблюла правила.
Задумчиво попыхивая трубкой, Марта пересадила ребенка с левой руки на правую.
– У нее, конечно, не все дома, это факт. Но ты права: во всем графстве лучше акушерки нету.
– Так мало того, она и другой приработок потеряла. Она ж приходила убираться в церкви и в администрации. Ну и вот, из церкви что‑то пропало, и хоть напрямую никто никого не обвиняет – ты же знаешь нового викария из Святого Матфея, еще тот жук, – но кое‑кому шепнули, вот ее и с этой работенки поперли.
– Да Энни‑Тряпичница в жизни чужого не возьмет!
– Вот и я говорю. А они решили, что она в маразм впала.
– Да не впадала она ни в какой маразм! Она всю жизнь такая. И на что же теперь бедняжка будет жить?
Но вопрос остался без ответа – на пороге появилась еще одна дочь.
– Привет, – мрачно поздоровалась Олив.
– Та‑ак! – ответила Марта. – Чего с таким постным лицом?

– Сказала же – не приходи больше. Это был первый и последний раз.
– Зачем тогда в дом впустила? – спросил Уильям, утрамбовывая сигарету о пачку, прикурил и, стараясь скрыть волнение, откинулся в кресле, положив ногу на ногу.
Рита стояла спиной к окну, скрестив на груди руки.
– Я себе пообещала: не повторится это. После того, как ты так сбежал тогда.
– Извини. Я просто…
Рита моргнула:
– Уходи, прошу тебя. Так надо, пойми.
– Рита, я только о тебе и думаю.
– Слышать не хочу.
– Ничего не могу с собой поделать. Засыпаю – тебя вижу, просыпаюсь – ты передо мной. И на работе ты у меня из головы не идешь. Курю – на пальцах твой запах.
– Вот грязный тип!
– Рита, это мучение какое‑то. Поверь, никакого кайфа. Я раньше про парней, что на сторону ходят, думал – вот, развлекаются себе. Теперь знаю, каково оно.
– А мне‑то каково, как ты думаешь, мистер Муж и Отец? Сейчас я тебе кое‑что расскажу – забудешь ко мне дорогу. Мне казалось, я, наконец, перестану Арчи вспоминать. Думала, переболею и вообще про мужиков забуду. Мысли даже отгоняла. А тут ты – мрачный такой, смотришь на меня во все свои карие песьи глазища – да, да, – и я снова как с цепи сорвалась. Как‑то вечером пошла на улицу и сказала себе: «Ну, Рита, попотеешь ты сегодня, будь что будет!» Нашла себе мужичка поприличнее и пошла с ним в темную аллею – за развалинами собора. А все из‑за тебя. Ну что, доволен? Мистер Всезнайка. Вот так, и не надо мне рассказывать – не сладко, мол, ему. У меня тоже жизнь – не малина.
– Рита, прости.
– Нельзя женщину с цепи спускать. Нельзя.
– Знаю.
– Да что ты говоришь? Знает он. Не может женщина просто взять распалиться и тут же успокоиться, как вы, мужики. Лезете к нам, сначала разбудите то, что в нас дремало, а потом удираете, не возвращаетесь или убивают вас…
Рита, рыдая, упала на диван, закрыла лицо руками и плотно сдвинула колени. Уильям поднял взгляд на фотографию в рамке – сверху ему улыбался Арчи.
Рита быстро справилась со слезами, провела большим пальцем по веку.
– Все равно, нечего ко мне ходить, раны бередить.
Уильям протянул ей сигарету. Она взяла, он щелкнул зажигалкой и снова сел. Она закурила. Оба молчали.
– Рита, я твой запах через всю комнату чувствую. Чудесный у тебя запах.
– Хватит! Когда же это кончится?
– Нет, правда. У меня, наверное, обоняние хорошо развито. Я каждый день с фруктами и овощами вожусь, и когда езжу закупать товар, мне его даже в руки брать не надо. Стою просто и знаю – вот эти в самый раз, эти переспели, могу даже сказать, на сколько дней, или чувствую, что неурожай был. Может быть, это талант у меня такой. Может, это – единственное, что я умею.
– Нет, не единственное, – сказала Рита, глядя на него.
– В общем, стоит мне только запах уловить, и все понятно. А от твоего запаха я без ума. Не оставляет он меня с тех пор, как я сюда тогда пришел.
– Уильям, что ты несешь?
– Просто говорю – твой запах остается со мной, не исчезает. Преследует меня, как… как призрак. Все сюда меня зовет.
Рита встала, сложила руки, чуть скрестила ноги, поставив одну перед другой – сейчас она походила на резную кариатиду в каменном портике древнего храма.
– Тебе нужно уйти. Уходи.
Уильям поднялся, шагнул к ней, прикоснулся рукой к ее густым рыжим волосам, убранным сзади в узел, и приник к ее губам. Она не сопротивлялась. Он легонько подтолкнул ее, и она прислонилась спиной к стене у каминной полки. Он стал целовать ее в шею, она пыталась сопротивляться.
– Неужели опять? – шепнула она.
Через миг его рука была у нее между бедер и стягивала трусики, а пальцы юркнули дальше, вглубь. Он упал на колени, сдернул с нее трусики до лодыжек и задрал юбку. Она схватила его за волосы на затылке, и ему пришлось откинуть голову, посмотреть вверх. Она отпустила его, и он припал лицом к «муфточке», сунул язык как можно глубже, оторвавшись только для того, чтобы найти то место, а когда нашел, она содрогнулась, откинула руку назад и задела медный подсвечник, стоявший на каминной полке. Подсвечник опрокинулся, сдвинув часы, стоявшие на середине, а те столкнули на пол портрет Арчи. Уильям обернулся на шум и бросил взгляд вниз, на фотографию. Он вздохнул с облегчением – стекло и рамка были целы. Арчи лишь улыбался ему – он доволен был тем, как мастерски овладел Уильям приемами игры на розовом казу.

22

– Ну что ж, мой юный друг, о чем будем беседовать сегодня? – Фик был полон кипучей энергии.
Солнце ненадолго прогнало зимний холод и уныние. Солнечный свет лился сквозь выходящие на юг окна загроможденного кабинета. Было видно, как по двору снуют другие члены коммуны. Вот стоят и болтают Кэсси и Лилли.
Кое‑что в кабинете Фика Фрэнку нравилось. На дубовом столе стояли огромный глобус, который знаменитый профессор разрешал ему покрутить, череп, который можно было потрогать, и гироскоп, который Фик иногда приводил в движение специально для Фрэнка. Вдоль стен от пола до потолка стояли полки с книгами, и лишь в одном месте между ними была брешь, заполненная большим зеркалом в вычурной раме, нависавшим над каминной полкой. Тут приятно было посидеть на уроке, правда, кое‑что все‑таки портило общую картину.
Диссонанс вносил запах, царивший в кабинете. Или, скорее, этот запах исходил от самого Фика – Фрэнк не отделял одного от другого. Тот же запах пропитал ткань, которой был обит стул Фрэнка; он доносился от пыльных книг, рядами выстроившихся на полках, гнездился в ворсинках ковра и тут же вздымался, стоило на ковер наступить, он обитал в твидовом пиджаке Фика – Фрэнк чувствовал его, когда тот к нему приближался.
– Я полагаю, ты уже готов познакомиться с наукой, которую мы именуем философией, – продолжил Фик в тот солнечный день. – Знаешь ли ты, Фрэнк, что это за наука?
– Не знаю.
Занятия с Фрэнком все более увлекали Фика. Бити заметила Бернарду, что с тех пор, как в доме появился Фрэнк, они стати видеть старика чаще, а не реже, чего опасались вначале. Она боялась, что он постарается держаться подальше от ребенка. Но Фик заявил, что «пытливый ум» мальчика произвел на него большое впечатление, а «свежесть его мысли» способствует вдохновению. И теперь он давал Фрэнку уже два бесплатных урока в неделю. Разве мог ребенок где‑нибудь еще получить такое образование? Конечно, Фрэнку везло за счет студентов Бэллиол‑колледжа.
– Философия – это поиски мудрости, – глубокомысленно обратился Фик к Фрэнку, засунув большие пальцы под ремень брюк, как будто перед ним был битком набитый лекционный зал. – Это охота за сокровищами.
Он просиял оттого, что нашел удачную для шестилетнего ребенка метафору, правда, Фрэнка привел этим в замешательство.
– Это вовсе не любовь к Софи, как утверждают некоторые.
Фрэнк моргнул.
Смущенный тем, что шутка, обычно встречаемая подхалимскими смешками, не нашла отклика, Фик принялся развивать идею.
– Да, ну так вот, Фрэнк, философия – это исследование конечной природы вещей, или – посредством познания общих принципов – исследование идей, человеческого восприятия и даже этики.
Фрэнк посмотрел в окно, туда, где стояли и болтали его мать и Лилли.
– Давай‑ка крутанем глобус, а, Фрэнк? Пальцем остановишь?
Тут Фик хлопнул себя ладонью по лбу:
– Ну, нет, не будем так легко сдаваться. Как тебе вот такое определение: философия – это охота за истиной? Знаешь ли ты, Фрэнк, что есть правда, или истина?
– Она всегда прячется.
Фик вытаращил сверкающие глаза. Его седые брови подскочили вверх.
– Молодец! Какой живой ум!
Живой ум тут был ни при чем. Фрэнк просто повторил, как попугай, одно из изречений своей бабушки: «Правда всегда прячется, пока по шее не даст».
– И что же от нас спрятано?
Фрэнк лишь моргнул.
– Ну же, Фрэнк, давай откопаем сокровище. Что за тайна от нас упрятана?
Фрэнк посмотрел в зеркало над каминной полкой и увидел в нем отражение разговаривавших на улице Кэсси и Лилли.
– Человек за Стеклом.
Проследив за взглядом Фрэнка, Фик обернулся к зеркалу и увидел в нем только своего ученика.
– Все чудесатее и чудесатее!  Вот это да! Молодой человек – метафизик. И на что же похожа жизнь в Зазеркалье?
Фрэнк снова перевел взгляд на Фика и вдруг смутился от пристального профессорского внимания. Фик подался вперед, теребя нижнюю губу большим и указательным пальцами. Фрэнк снова моргнул.
Фик откашлялся:
– То есть я хотел спросить, как же выглядит человек за стеклом?
Фрэнк слез со стула, подошел к столу Фика и показал на человеческий череп, скаливший зубы из‑за подставки для ручки и чернил.
От волнения снежные брови Фика запрыгали.
– Боже! Да мальчик просто гений!

Лилли увела Кэсси со двора к себе в комнату наверх и поставила чайник. Из всех жильцов только у нее была кухонька, отгороженная от жилого пространства занавеской. Лилли, без пяти минут психолог‑клиницист, сразу после приезда Кэсси в Рэвенскрейг предложила ей несколько бесплатных консультаций. Во время их бесед Кэсси старалась быть искренней, но ей казалось, что из нее слишком много хотят выудить, и она под разными предлогами старалась увильнуть от очередной запланированной Лилли сессии.
Лилли поставила перед ней чашку чая, от которой поднимался пар.
– Кэсси, тебя сегодня, кажется, что‑то беспокоит.
– А, да, про Фрэнка думаю. Увидела в окно – какой‑то он понурый у Перри сидит.
– Ты тревожишься за Фрэнка?
– Как же мне не волноваться? Всю дорогу переживаю. Ну, не все время, да это‑то и плохо. Ну, когда у меня черная полоса, как Бити говорит, я даже забываю, что я его мать. Ну, я знаю – скажут, я плохая мать… черт, Лилли! Я просто разговаривала с тобой, а ты уже начала небось со мной эту сессию свою!
– Так и есть, Кэсси, мы просто разговариваем – две подруги.
– Так‑то оно так, и все‑таки, ты уже консультируешь меня, или мы просто чай пьем?
– Если хочешь, буду надевать белый халат.
– Я не это сказать хотела.
– Как раз это. Я хочу быть подругой тебе, помочь хочу. Не могу же я сразу замолчать, как только время истекло. Важно знать, кто ты, почему ты поступаешь так или иначе. А кроме того, я убеждена, что если у кого‑то есть проблема, то она есть и у всех остальных людей. Слова – это часть жизни. И наверное, лучше разговаривать о том, как ты живешь, прежде чем у тебя начнется «черная полоса», как вы с Бити выражаетесь.
– Ой, тогда‑то я себя совсем не помню. Вот в чем загвоздка.
– Кэсси, я думаю, ты можешь вспомнить. Если ты захочешь, то сможешь туда вернуться, но ты сама перекрываешь себе доступ. А если бы ты вспомнила, может быть, с тобой не так часто это происходило бы.
– Что «это»?
– То, что с тобой бывает.
– Как ты думаешь, Фрэнку ничего не грозит?
Лилли вздохнула:
– Я думала, мы о тебе будем говорить.
– Просто Перри… Ну, мне от вида его иногда жутковато становится.
– Перри… собой владеет. Давай поговорим о тебе. В прошлый раз ты рассказывала мне об электрошоковой терапии – там, в больнице.
– До сих пор кошмары снятся. И запаха резины не переношу. Они мне резиновым кляпом рот затыкали.
– Удары тока помнишь?
– Это было не больно. Ну, хоть не так, как ждешь. А вот как ударит, потом туда, внутрь, уйдешь, это да. Привязывают тебя, глотку заткнут, и тут – бац, будто колесо завертелось, громадное, вечность проходит, а в сердце холодно, точно ветер дует, зубастый такой ветер, отгрызает от тебя по чуть‑чуть и улетает, откусит – и унесет в пасти. А потом мне так тошно было, и думаешь – не дай Бог опять.
– Как они могут?
– Вот‑вот. Нельзя людей привязывать, рот затыкать и колесище это запускать. Никак нельзя.
– Кэсси, будь со мной, и я никогда больше такого не допущу.
Кэсси взглянула на Лилли – не шутит ли. Увидела, что та говорит серьезно, но ответила весело:
– Ох, и наплакалась бы ты со мной!
– Кэсси, расскажи, куда тебя уносит, когда находит это странное состояние? Где ты бываешь и что там видишь?

В тот день Бернард пришел домой, измотанный занятиями в местной средней школе. Его первоначальный учительский пыл угас: дети учиться не хотели, коллегам было на все наплевать. Он опустился на стул, возвращаясь в мыслях к старой мечте – стать архитектором. Бити помогла ему снять ботинки.
– А где все?
– Тара трахается с Робином, Кэсси консультируется с Лилли, Перри занимается с Фрэнком, – продекламировала Бити, как заученный стих.
– Значит, только Тара с Робином делают что‑то стоящее, – сказал Бернард.
Бити любила в Бернарде чувство юмора. Он знал ее мысли.
– Я решила: хватит с меня уборки, готовки, хождений по магазинам. А то стала прямо как моя мама – все, довольно.
– Ты отличаешься от Марты тем только, что ей удается распределить заботы между всеми.
– В общем, я сыта по горло. Посмотрим, что будет. Сегодня же вечером. Как обычно, никто ничего не делал.
– Ух ты! Вот потеха‑то будет. Как там Фрэнк? Перри теперь от него не оторвать. Как ты думаешь, с ним ничего не случится?

Фрэнку было немного не по себе. Перегрин Фик продолжал кошачьей поступью расхаживать по кабинету, отчего его ученик испытывал какое‑то беспокойство. Крадучись по ковру, профессор разглагольствовал о предметах, которые Фрэнк был неспособен даже смутно уразуметь. Фик подходил сзади и легонько прикасался к плечам Фрэнка.
– Видишь ли, Фрэнк, в определенный момент истина настойчиво пытается прорваться сквозь поверхность вещей и заговорить с нами, зачастую весьма противоречивыми голосами. Это род алхимии, философский камень, если угодно, тут восстанавливается единство противоположностей: мужское и женское, юное и пожилое, и в конце концов… – Тут Фик поднес губы к самому уху Фрэнка и прошептал: – Бац! Знакомый нам мир распадается, земная твердь скручивается, как свисток, и даже здравый рассудок, Фрэнк, сам здравый смысл предстает перед нами не более чем теоретическим построением, полезным инструментом, который помогает нам лишь до тех пор, покуда способен помочь. О почему, Фрэнк, мы должны проживать жизнь так, как ее видят ограниченные людишки? Скажи мне почему?
Фрэнк покачал головой. У него не было ответа на этот вопрос.
Фик отошел к своему стулу, стоявшему напротив Фрэнка, пододвинул его и уселся, почти касаясь колен мальчика.
– Это был риторический вопрос, Фрэнк. То есть такой, который не требует ответа. Знаешь, Фрэнк, если бы ты остался учиться у нас в Рэвенскрейге, из тебя вышел бы самый умный человек во всей стране. У меня нет в этом сомнений. Как тебе такая идея, Фрэнк, мальчик мой? Что ты на это скажешь?
Фик внезапно схватил Фрэнка за голое колено у самого края шорт и потряс его.
Фрэнк взглянул на волосатую, холодную и слегка влажную руку, усеянную старческими веснушками, и ему захотелось, чтобы Фик убрал ее. Но профессор руки не убирал. Веки его опустились, ресницы подрагивали. Он часто дышал и перебирал пальцами под каемкой шорт на колене у Фрэнка.

– Понимаешь, они хотели, чтобы ты все забыла, – объясняла Лилли. – Так действует электрошок. А я считаю, что тебе как раз нужно все вспомнить.
– После того, что они со мной сделали, я даже, как сестер зовут, забыла.
– Почему же ты никак не вспомнишь? Почему у меня такое впечатление, что ты самой себе правду сказать боишься?
– Да ну тебя, Лилли!
– Кэсси, не обижайся. Все мы лжем. Всякий человек лжец. А делаем вид, что говорим правду. Взять хоть нашу коммуну. Разве это не ложь? Все трещат о прогрессе, о построении нового общества, и все это хорошо, если помогает людям жить и творить добро, но здесь это – пустые слова.
– Чего ж ты не уйдешь, если так тут паршиво?
– Я не говорю, что здесь плохо, не говорю, что эти люди плохие. Во всяком случае, не все.
И они дают мне возможность быть самой собой. В другом месте мне бы этого не позволили.
– А! В смысле, розовой быть и все такое?
Лилли улыбнулась не сразу.
– Лилли, я не хотела тебя обидеть. Я сама про это думала – правда ведь, есть такие симпатичные девчонки – упасть не встать: хоть кофточку с нее срывай да к титькам присосись, но это ж не сравнить с тем, как мужчина в тебя входит, а? Ну, когда парня руками‑ногами обовьешь, а он – как дите малое, и глазки прям тают, боже мой! Я от этого балдею. Серьезно. Ну, разве это не приятнее?
– Мы о тебе собирались говорить, а не обо мне, – грустно сказала Лилли. – Знаешь, Кэсси, ты такая красивая. Понимаю, почему мужчины по тебе с ума сходят. Тебя ничто не сдерживает. Это их так и тянет. Ты и мертвого поднять способна, есть в тебе что‑то такое. Надеюсь, тебя никогда не «вылечат». А не дай бог вылечат, в мире света меньше станет.
– Ой, скажешь тоже! – засмеялась Кэсси.
– Нет, правда. Поделись со мной, Кэсси. Расскажи, куда тебя уносит. Что с тобой случилось в ночь, когда разбомбили Ковентри? Давай, давай.

23

Все чувствовали – вот‑вот грянет большая буря, но Кэсси, казалось, знала день и час. С июня по октябрь 1940 года город много раз атаковали с воздуха – бомбы градом сыпались на Ковентри. Дымились руины фабрик, магазинов, кинотеатров. Несколько раз немцы даже обстреливали с бреющего полета пулеметным огнем мирных людей на улицах. Жертв среди гражданского населения было немало. Во время этих первых налетов сразу полегло почти двести человек.
Ведь Ковентри – самое сердце Англии, и Адольфу Гитлеру хотелось показать, какой он хирург, показать, как можно вырезать это сердце. Ковентри был прекрасным городом со средневековой архитектурой, георгианскими окнами‑розетками. Он гордился своими великолепными соборами и живописными старинными зданиями, по нему можно было судить об историческом наследии центральных графств. К тому же в Ковентри фирма «Армстронг‑Уитворт» производила бомбардировщик «Уитли», первый самолет, проникший в воздушное пространство Германии и ставший главным орудием пытки для Мюнхена. Нет, это была не хирургия. Фюрер хотел показать, что он может обрушить свой кулак на город и обратить его в прах. Буря висела в воздухе, но если бы только жители знали, когда она начнется, катастрофа была бы не такой страшной.
А Кэсси знала. Ей шел всего семнадцатый год, и откуда рождалось ее знание – словами не выразить, она знала нутром. У нее кровь бежала не так, как у всех. Может быть, с ней говорила луна, набиравшая силу в ночном небе. Как бы там ни было, о том, что она знала, было не рассказать. Она уже успела понять, что, заговори она с кем‑нибудь об этом, никто ей не поверит; не дослушав, скажут: паникерша. И, зная наверняка, она никому не рассказывала.
Как мертвые.
– Мертвые нас слышат, да только сказать ничего не могут, – говаривала Марта.
Началось это однажды ранним утром – Кэсси проснулась под мелодию, крутившуюся в голове. Ее сон, и без того нарушенный сиренами и ночами, проведенными в андерсеновском укрытии  в глубине сада за домом, лопнул, как яичный желток, и какая‑то часть ее существа пролилась. Она почувствовала, как внутри у нее что‑то мягко потекло, и сунула руки между ног. Там было влажно, и в памяти всплыл обрывок сна – слизкая смазка, оставленная грезами. Бити и Марта еще спали в своих комнатах. Кэсси накинула халат и спустилась вниз.
Мотив никак не отставал. Кэсси не раз слышала эту музыку, было в ней что‑то привычное, успокаивающее. Она включила радио, настроенное на волну Би‑би‑си, и услышала ту же мелодию, нота в ноту подхваченную аппаратом. Кэсси выключила радио, но музыка продолжала играть – тише, но не теряя ни единого такта, ни единого перехода. Снова включив приемник, сидя на стуле, она не отводила взгляда от аппарата, пока музыка не кончилась. Смолкнув по радио, мелодия стихла и в голове.
Кэсси поднялась к себе, впопыхах оделась и извлекла из‑под кровати жестяную чайную банку с японской лаковой росписью. Там хранились ее сбережения. Высыпав содержимое в кошелек, она опять спустилась, надела пальто и, с тихим щелчком прикрыв за собой дверь, вышла на улицу. Утро выдалось холодное, подморозило, на почву сел иней. Кэсси двинулась в город.
Она поднималась по Тринити‑стрит в верхнюю часть города, прямиком в музыкальную лавку «Пейнз». Слишком рано – было еще закрыто. Она стала у входа – придется ждать.
Управляющий появился через полтора часа.
– Охота пуще неволи, – сказал он, доставая блестящую связку ключей. Чтобы Кэсси дала ему дорогу, ему пришлось жестом отстранить ее.
– Мне нужен граммофон, – сказала Кэсси, как только они вошли в магазин. – Новый.
Управляющий включил свет.
– Позвольте мне снять пальто, – ответил он. – у нас пожар?
Скоро начнется, проговорил голос в голове у Кэсси.
Он показал ей новейшие модели проигрывателей. Кэсси, как зачарованная, смотрела на кустики волос в его ноздрях и ушах.
– Это патефон «Хиз‑Мастерз‑Войс». Он снабжен бакелитовым рычагом звукоснимателя, поставляется в этом элегантном буковом корпусе…
– Хорошо.
– В каком смысле «хорошо»?
– Беру.
– Но вы даже не спросили меня, сколько он стоит. Управляющий смерил эту девчонку, совсем еще ребенка, подозрительным взглядом. – Сколько ты можешь заплатить?
Кэсси высыпала из кошелька свои сбережения. Управляющий вздохнул.
– Есть тут у меня несколько бэушных ящиков. Попробуем что‑нибудь подобрать.
Нашелся один‑единственный патефон, за который Кэсси была в состоянии заплатить. Деньги ушли до последнего пенни.
– Мне нужна пластинка, – сказала она. – Не знаю, как называется. Но вы узнаете. Вот это, – и она напела мелодию, звучавшую утром по радио и у нее в голове.
– «Серенада лунного света». Она у меня есть, но как ты собираешься расплачиваться? Хоть я и сбавил тебе несколько шиллингов на этом ящике, У тебя ушло все подчистую, так ведь? Кэсси лишь сосредоточила на нем взгляд и, едва заметно покачиваясь, скрестила ноги.
Управляющий насупился, но прошел за прилавок и, порывшись в пластинках, нашел запись Глена Миллера .
– Ладно, бери. Но как только появятся деньги, отдашь. Ясно? Не понимаю, с чего я это делаю.
«Потому как у меня власть над тобой», подумала Кэсси.
Проигрыватель оказался тяжелым, ей то и дело приходилось останавливаться, перехватывать ручку то одной рукой, то другой, но она мужественно дотащила покупку до дома. По пути перед ней вырос на тротуаре офицер противовоздушной обороны в каске, руки в боки.
– Эй, девчонка, ты чего без противогаза? – грозно прикрикнул он.
Она обошла его – он застыл, уставившись ей вслед.
Когда она вернулась, Марта и Бити были уже на ногах. Кэсси влетела в гостиную и протиснулась мимо них, не промолвив ни слова.
– Ты где была? – обратилась к ней Марта. – Завтракать будешь?
– Что это у тебя? – Бити разглядывала патефон.
Кэсси лишь молча протопала наверх.
– Ох и с характерцем девица вырастет, – посетовала Бити.
– Ну уж некоторых ей не переплюнуть, – сказала Марта.
Бити уже собиралась произвести ответный выстрел, но не успела – из комнаты Кэсси поплыли звуки «Серенады лунного света». Музыка наполнила дом, словно росистый туман.

Несколько следующих дней Кэсси ставила пластинку снова и снова. Она лежала на кровати – иногда голая – и слушала. Сначала Бити и Марте это просто действовало на нервы. Марта пыталась выудить из дочери, зачем она спустила все свои сбережения на патефон, но ответа так и не добилась. А Бити взяла и купила Кэсси еще два шлягера Глена Миллера и принесла кипу пластинок от подруги, тоже работавшей на авиазаводе, – они остались от ее погибшего брата, который служил во флоте, и уж больно тяжко было держать их в доме. Но из них Кэсси не трогала ни одной. Она сидела в своей комнате наверху и крутила «Серенаду лунного света». А когда Марта или Бити начинали злиться не на шутку, она просто уходила из дому и подолгу не возвращалась.
Ночами, когда сна не было ни в одном глазу – что бы там не лишило ее покоя – и когда мать и сестра не потерпели бы ни малейшего звука из ее комнаты, она съеживалась на краю кровати, натянув одеяло, и смотрела, как луна медленно прибывает, питает ее силой, словно через серебряную пуповину. Когда начинали выть сирены, она была готова – помогала остальным наскоро собраться, добежать до укрытия. Ставила чайник – наполнить фляжку, пока они ворчали, промаргиваясь. Ее помощь была особенно нужна Бити, которая клепала бомбардировщики по десять часов в смену и которой, в отличие от Кэсси, нужен был сон.
Тогда сирены чаще всего звучали по случаю ложной тревоги, и Кэсси это знала – знала, что можно было бы спать себе дальше, что в эту ночь бомбить будут Бирмингем или другой город центральных графств. Но даже в убежище ей не удавалось вздремнуть. Как‑то перед рассветом Бити встала, чтобы облегчиться в жестяное ведро. Сонная Марта, щурясь, спросила:
– Слышь! Отбой, что ли?
– Да не, мам, это Бити в ведро писает. Иди спи.
Бити хронически недосыпала. Как и многим женщинам Ковентри, ей приходилось работать для фронта по десять, а то и по двенадцать часов в смену. Не падайте духом, девушки! Разбомбим фрицев! Призыв находил у нее горячий отклик, платили неплохо, у нее никогда раньше не водилось столько денег. Но из‑за этих частых ночных сирен она чувствовала себя изнуренной и легко могла вспылить.
Однажды вечером до Кэсси донесся крик сестры снизу:
– Кэсси, еще раз поставишь эту чертову музыку, хоть разочек, слышишь, – мало тебе не покажется! Поняла?
Кэсси не ответила. Она лежала на кровати в лифчике и трусах. Звучала «Серенада лунного света». Когда мелодия кончилась, Кэсси лениво потянулась к пластинке и поставила ее снова. Тут же по ступенькам лестницы застучали туфли. Бити распахнула дверь, ринулась прямиком к патефону, подняла рычаг с иглой, сдернула пластинку с деки и разбила ее о колено. Потом повернулась и посмотрела Кэсси прямо в глаза.
Кэсси лежала как ни в чем не бывало. Бити с воплем, стуча туфлями, ретировалась вниз. Кэсси не слишком расстроилась. Музыка жила внутри нее – целиком, до последней ноты. Она могла включить ее или выключить, когда ей было угодно.
Мало того, фокус с радио она проделывала снова и снова. Стоило музыке забрезжить у нее в голове, Кэсси шла, включала Би‑би‑си и слышала ту же мелодию, звучавшую четко и громко. Никому не говоря ни слова, она проверила свою способность научным методом. Ясно – по неведомо каким причинам она «слышит» радиопередачи прямо из эфира. Ей не нужна была принимающая аппаратура. Такой аппаратурой каким‑то образом оказывалась она сама.
Но у нее хватило ума никому об этом не рассказывать.
А еще что‑то происходило с ее телом. Груди слегка округлились, соски стали нежными и чувствительными. Половые губы тоже набухли, и глубоко внутри что‑то зудело, сочилось. Ласкать себя стало для нее насущной потребностью. Пока Бити не сломала пластинку, Кэсси часто, лежа под простыней, поглаживала себя между ног и сдавливала соски под звуки «Серенады лунного света», распалявшей ее. А на улице можно было убедиться, что все это еще и имеет отклик. Даже девственницей она могла просчитать, какое впечатление производит на мужчин. Солдаты, моряки и летчики в увольнении жаждали ее – это видно было по тому, как они пожирали ее глазами. И она умела вскружить им головы – не в переносном смысле, а в буквальном: ей всего лишь нужно было упереть взгляд в чей‑нибудь затылок, например, в автобусе или в очереди на отоваривание карточки, и в ту же секунду объект вынужден был обернуться и взглянуть на нее. Действовало безотказно. Она знала, что притягивает к себе какие‑то силы. Что это за силы, она понятия не имела, но силы были необычные. Она применила их тогда к продавцу пластинок, нечувствительно для него. Мужчины никогда этого не замечали. С ними эта штука легко проходила.
Но это было еще не все. Больше всего ее взвинчивал сам факт того, что она знает о грядущей атаке. Это ее ужасало и будоражило.
Вечером двенадцатого ноября она пошла с Бити на танцы. Марту уже давно перестало беспокоить времяпрепровождение девочек. Хотя Кэсси было всего шестнадцать, она вполне могла сойти за двадцатилетнюю, и Марта больше не пыталась удерживать ее дома. К старшим дочерям она была строже, но к Кэсси проявляла снисхождение – может быть, из‑за притаившейся повсюду смерти. Она рано поняла: запрещай не запрещай – Кэсси все равно поступит по‑своему. Все‑таки ей удалось вытянуть из обеих обещание, что в случае налета они пойдут в убежище, как положено, а не побегут домой.
Они шли в город. Луна набирала полноту, напоминая серебристую осеннюю тыкву, и, хотя ночь была ясная, с морозцем, лучи прожекторов метались по звездному небу, касались трех городских шпилей, прорезывали ночь. Бити пыталась успокоить сестру.
Оказалось, что можно было и не стараться. Как только они вошли в танцзал и Кэсси услышала оркестр, она устремилась прочь от Бити. Когда Бити ее нашла, та уже отплясывала джайв с каким‑то летчиком – его влажные волосы были зачесаны назад, глаза сверкали страстью.
– Не спеши никому отдаваться, – едва успела шепнуть Бити, но Кэсси уже закружилась в танце, размахивая руками.
Она оказалась еще той плясуньей.
Не прошло и часа, как Кэсси уже стояла в тени собора в переулке Бейли‑лейн, прислонившись спиной к холодной, сырой средневековой стене, задрав юбку. Из‑за светомаскировки фонари на улицах были погашены.
– Ух, да тебе не терпится, – сказал летчик. Она возилась с его ремнем.
– Может, мы никогда больше не увидимся. – Кэсси вцепилась в ворсистый воротник его кожаной летной куртки. – Ты только представь себе. Значит, мы можем так и не потрахаться.
«И я так и останусь целкой», – подумала она.
– Слушай, ты как парень рассуждаешь.
– А что, плохо?
– Да нет… просто… м‑мм, приятно пахнет от тебя.
– Хватит болтать. Давай.
Где‑то очень близко завыла сирена. Летчик выругался.
– Не обращай внимания, – сказала Кэсси. – Это еще не оно.
– Что «не оно»?
– Может быть, завтра ночью. Или послезавтра. Но не сегодня.
– Слушай, да тебе надо в Блечли работать, раз ты все это знаешь. Ну, в разведке. Извини, я мало на что способен под эту сирену. Сколько тебе годиков‑то?
Кэсси запустила руку летчику в штаны и поглаживала головку его члена большим пальцем. Он вздрогнул и снова отдался ее объятиям.
– На что способен? – крикнула Кэсси. Чтобы перекричать сирену, ей пришлось орать. Кто‑то пробежал мимо них, направляясь в убежище. Она лизнула парня в ухо.
– Господи!
Кэсси подняла глаза, увидела шпиль собора и перекрещивающиеся лучи прожекторов, прочесывающие небо. Она знала, что летчику не терпится удрать в ближайшее бомбоубежище, но член его твердел в ее руке, и парню было не оторваться.
– Давай, – сказала она.
Он резко спустил брюки и перекинул ее ногу себе через руку. Пришлось стащить с нее трусы и зайти сбоку – он вошел в нее, почти приподняв ее с земли. Они стояли, сцепившись взглядами в этом древнем месте, под шпилем, вонзившимся в небо, под скрещенными лучами прожекторов, а вокруг тоскливо завывали дьявольским воем сирены. Парень отвалился от нее.
– Бесполезно. Не могу я – воет прямо в ушах.
– Что такое?
Летчик замялся. Посмотрел на небо, на шарившие по нему лучи прожекторов. И опустил взгляд.
– Не получается. Пожалуйста, пойдем в убежище. Задница мерзнет.
Кэсси подтянула ему штаны. Держась за руки, они медленным шагом пошли к убежищу на Мач‑Парк‑стрит. Перед входом в убежище стоял патрульный ПВО.
– Не слишком‑то торопитесь, смотрю.
– Все нормально, – мрачно сказал летчик. – Сегодня ничего не будет.
– Еще один всезнайка, – с кислой миной произнес патрульный.
Они спустились в подвал Дрейперс‑Холла, летчик на ходу шепнул ей:
– Не обращай внимания. Просто ему не обломилось.
Не ему одному, прозвучало в голове у Кэсси.
В убежище они вместе просидели с час, потом прозвучал отбой. Парня звали Питер, он был штурман. Ему было двадцать лет, Кэсси он казался взрослым, видавшим виды. Видя, что она замерзла, он вынул из кармана и надел на нее кожаный летный шлем. Он проводил ее до самого дома, в проулке между домами они еще раз поцеловались. Он положил ей руку на лоб.
– У тебя жар.
– Все хорошо, – сказала Кэсси. – Правда.
Но момент был упущен. Кэсси вздохнула, понимая, что ничего так и не произойдет. Она хотела вернуть ему шлем.
– Оставь себе, – сказал он.
– А тебе не попадет – скажут, потерял?
– Да ладно. Спокойной ночи, Кэсси. Ты красавица. Настоящая красавица.
И он пошел обратно на свою войну.

На следующий день Кэсси допоздна не вставала с постели, щупала себя, думала о своем летчике и других красавцах, то засыпая, то просыпаясь. Теперь, кроме музыки, ее внутренний слух был наполнен другими звуками: высокочастотными свистами, прерывистыми сигналами морзянки, обрывками разговоров на чужом языке. Когда она встала, в доме никого не было. Бити ушла на работу, а Марта оставила на кухонном столе записку, что выскочила за покупками.
Грызя остатки холодного тоста, не доеденного Бити, Кэсси включила радио и заскользила по шкале настройки. Раздался свист – он нарастал и падал, пульсировал, переходил в гудение. Сигналы азбуки Морзе. Гортанная речь. Кэсси не нужен был переводчик. Сомнений нет, все начнется предстоящей ночью. Прошлой ночью была почти полная луна. Нынче она прибудет до конца. Кэсси дрожала от возбуждения. Все ясно. Ночью Адольф Гитлер пошлет свои самолеты бомбить Ковентри. Вот что он сделает.
– А, встала, – сказала Марта, входя в дом и снимая шляпу. – Все спишь как убитая. Негоже так все время валяться.
– Сегодня ночью. Сегодня ночью нас будут бомбить.
– А? Чего?
– Сильнее, чем раньше. Сильнее, чем в прошлом месяце. Будет страшный налет. Сегодня ночью. Я знаю.
– Знаешь? Откуда ты можешь знать?
– Сегодня полнолуние. И все начнется. Ковентри зальет огненный дождь, мама.
Марта подошла к дочери и пощупала у нее лоб.
– Тебя колотит. И ты вся горишь. Может, пойдешь опять ляжешь?

Кэсси не знала, что имел в виду летчик, упомянув об особняке разведки в Блечли, правительственной школе кодов и шифров. Само ее существование должно было храниться в строжайшей тайне. В день перед встречей Кэсси и ее летчика на танцплощадке в Блечли сумели расшифровать одно из последних сообщений немцев. В сообщении излагался план передачи сигналов для операции под кодовым названием «Лунная соната» , а не «Серенада лунного света» – в ночь полнолуния предполагалось начать против одного из городов Британии трехпороговую воздушную атаку. В тот же день удалось подслушать одного пленного немецкого летчика, который рассказывал сокамернику о предстоящем трехступенчатом налете то ли на Ковентри, то ли на Бирмингем приблизительно 15 ноября.
Немцы изобрели радионавигационную систему «Икс‑Герэт» для наведения самолета на цель и автоматического бомбометания по прибытии на место. В «Икс‑Герэте» использовались четыре радиопередатчика, посылавших радиолучи из разных мест: один главный луч, направленный на цель, и три пересекающих луча. Пилоты немецких самолетов наведения летели параллельно главному лучу, пока не встречались с первым пересекающим лучом. Это было приказом изменить курс и лететь прямо вдоль главного луча. За двадцать миль до цели они проходили второй пересекающий луч, который служил сигналом для того, чтобы нажать на кнопку, запускающую часовой механизм. За пять миль до цели они пролетали через третий луч – это означало, что нужно нажать еще на одну кнопку, которая останавливала первую стрелку часового механизма и включала вторую. Начинался заход на бомбометание. Когда две стрелки встречались, бомбы автоматически сбрасывались на людей. Это была эффективная система массового уничтожения.
Кроме того, в Блечли раскрыли сигналы, адресованные специальным бомбардировочным подразделениям, каждый из которых начинался кодовым словом «Korn» . Расшифровали и информацию о том, что в час дня 14 ноября начнут подаваться специальные эталонные сигналы «Люфтваффе».
Среди блестящих математиков, лингвистов, логиков, шахматистов и специалистов по кроссвордам был видный философ и филолог из Оксфорда по имени Перегрин Фик. Правда, он не несет ответственности за грубейшую из ошибок, совершенных воздушной разведкой, рассчитавшей, что полнолуние придется на ночь с 15 на 16 ноября, а не на предыдущую ночь, в 3 часа 23 минуты. В своем донесении властям воздушная разведка также сообщала, что, возможно, налеты будут совершены на Лондон.
В час дня 14 ноября был обнаружен эталонный сигнал немцев. Два часа спустя командование британской истребительной авиации уже точно знало, что лучи «Икс‑Герэта» нацелены на Ковентри. Министерство военно‑воздушных сил предупредило командование ВВС на местах, что особой целью стал Ковентри.
Власти могли бы предупредить и сам город. Эта информация была бы ценной для зенитной артиллерии и аэростатов заграждения, не говоря уж о пожарных, полиции и местной ПВО. Могли бы дать знак мэру города, шепнуть начальству больниц города Ковентри и графства Уорикшира.
Но они решили этого не делать. Единственным человеком в Ковентри, получившим предупреждение, была Кэсси.

В час дня Марта и Кэсси садились обедать. Марта включила радио – послушать новости. Услышав первые же звуки, Кэсси почувствовала, как что‑то щелкнуло у нее в голове, словно перевели железнодорожную стрелку.
– Началось, – сказала она.
– Да‑да. – Марта несла к столу чайник и думала, что Кэсси говорит о последних известиях по радио.
– Я не про новости. Может, нам всем уехать на ферму, как ты думаешь? Это будет лучше всего. Нам надо уехать в Вулви, к Тому с Юной. Там безопасней, мам.
– Мне не до этих игрушек, – сказала Марта. – Охота Адольфу, пускай приходит – вот она я.
Во время первых налетов в июне они, как и многие другие жители Ковентри, всей семьей уезжали за город. Но оказалось, что из‑за небольшого аэродрома, расположенного в Брэмкоте, рядом с фермой, там бомбили кучнее и направленнее, чем в городе, где они до установки андерсоновского укрытия, дрожа, прятались под лестницей.
– Ну и хорошо. Не хочу я на ферму ехать. Лучше остаться. Тут остаться. И помогать. Вот. Помогать хочу.
Кэсси протараторила все это. Такое уже бывало. Марта знала эту бодрую скороговорку с повторениями.
– Но ты и Бити, мам, – вам с Бити лучше пойти в убежище. А я останусь наверху. Помогать буду.
– У тебя что, месячные? – вздохнула Марта.

Этим же вечером, в начале седьмого, Кэсси сменила платье на широкие брюки, влезла в рабочие ботинки Бити, накинула пальто, шарф и вышла из дому, ничего не сказав матери. У парка она остановилась закурить, глядя на ночное небо. До войны такую луну звали «урожайной». Луна и впрямь налилась – в затемнении одно было здорово, подумала Кэсси: на небо вернулись звезды. Дым сигареты поднимался в бодрящем холодном вечернем воздухе, как очертания белых лошадиных голов, набросанные художником. А стоило ей чуть повернуть голову, как в черноте ночи начинали мчаться цветные бисеринки; она знала, что это радиосигналы, – ей было не только слышно их, но и видно, как они прокладывают курс по небу; и никак было не остановить взгляд на этих микроскопических переливающихся параболах – в мгновение ока они исчезали, и схватить их человеческим взором можно было, лишь осознав огромную скорость, с которой они влетали в видимый спектр и покидали его; и странно, что столь немногим это доступно.
Кэсси очнулась – почувствовала, как что‑то жжет ей руку. Так и не тронутая сигарета, зажатая между указательным и средним пальцами, истлела и превратилась в палочку пепла. Окурок, искрясь, упал на каменные плиты. Она затушила его ботинком. Достала из сумки косметичку и вслепую подкрасила губы. Причесалась, положила расческу в сумочку. Сама не зная к чему, сказала: «Ну и ночка», – мысли перескакивали с одной на другую Спрятавшись от вечернего холода за поднятым воротником, она медленно пошла дальше, к центру Ковентри.
Около семи часов у нее возникло странное ощущение где‑то в желудке или, может быть, в кишках. Какая‑то вибрация. Она расползлась по телу, дошла до ушей, и Кэсси стало ясно, что это не внутри у нее дрожит – это завыли привычные сирены, предупреждавшие о воздушном налете. Каким‑то образом она почувствовала их несколькими секундами раньше. Этот угрюмый, почти жалобный вой с трудом подымался, как из бездонной пропасти, набирая мощь и переходя в стон отчаяния, карабкался выше, наконец превращаясь в вопль, старался удержаться на самой высокой ноте – и, бессильный, низвергался, потерпев поражение, а потом снова вздымался, желая во всех вселить панику. До Кэсси донеслись первые, еще редкие свистки патрулей ПВО. Она знала: скоро рассвистятся вовсю. Не прошло и десяти минут, как ее предчувствия подтвердились. Пульсирующее гудение приближающихся самолетов походило на громкий гомон где‑то вдалеке, за стоном сирены. Патрульные засвистели бойче, на улицах стали слышны их крики, иные с шуточкой:
– Бегите, кролики, бегите!
Зажглись прожекторы, их лучи, исходящие из нескольких точек в центре города, заметались по небу вдоль и поперек.
Кэсси не останавливалась. И тут что‑то красиво осветило небо. Это была сигнальная ракета – она зависла на парашюте, белая, ослепительно яркая. Потом над восточной частью города строем расположились еще несколько упавших ракет. Легкий ветерок нес их к западу. Со своих позиций в близлежащих деревнях отозвались зенитки, глухо выпускавшие в небо бесполезные залпы; откуда‑то поближе к ним присоединились пушки «Бофорс», они стреляли громче.
В переулке Свон‑лейн из темноты раздался голос:
– А ну‑ка, девчушка, давай живее с улицы!
– Привет, Дерек, – сказала Кэсси. – Что‑то тебя не видать в последнее время.
Дерек был старым дружком Бити. Его не взяли на действительную службу из‑за того, что у него правая нога была на три дюйма длиннее левой.
– Кэсси! Ты чего здесь делаешь? Почему не дома? На этот раз будет дело.
– Знаю. Я иду помогать. У меня есть разрешение.
Дерек искоса посмотрел на нее:
– Разрешение?
– Иди, тебе еще дежурить. Отдохни. Ночь будет длинная.
Дерек фыркнул: эта шестнадцатилетняя девчонка командует им! Но она уже убежала. Дерек поднес к губам свисток, да так и застыл, глядя ей вслед.
Кэсси пошла по Тэколл‑стрит вдоль стадиона. За футбольной площадкой проходила узкая сквозная улочка, по которой она надеялась проскользнуть в город, минуя большинство патрульных ПВО. Ступив на эту улочку, по пути в Хиллфилдс Кэсси видела, как люди семьями прячутся в андерсоновские укрытия. Ей показалось, что кто‑то хихикнул. Потом еще раз и еще, и она поняла, что звук раздается над головой. Это были зажигательные бомбы, жутким свистом закручивавшиеся в воздухе. Они, не взрываясь, глухо падали на землю и сеяли вокруг себя огонь. Вскоре они посыпались градом. Кто‑то увидел ее из сада и закричал, подзывая жестами. С яркой, фосфоресцирующей вспышкой упала «зажигалка» другого типа, но и после этого Кэсси упорно держалась выбранного маршрута.
«Почему мне не страшно? – спрашивала она себя. – Потому, что мне предназначено быть здесь».
Она шла по Кинг‑Уильям‑стрит, не теряя надежды дойти до центра города, а вокруг островками вспыхивали пожары. Миновав Хиллфилдс, она оставила позади себя град шипящих «зажигалок». Но тут раздался еще один звук: будто кожаные крылья захлопали. У нее мурашки пошли по коже, но думать, в чем тут дело, было некогда: вслед за зажигательными на весь город посыпались фугасные бомбы – их взрывы были ни на что не похожи.
По Примроуз‑Хилл мимо нее со звоном промчалась пожарная машина. Кэсси свернула на Кокс‑стрит, направляясь к собору. Вокруг нее, посередине дороги, горело несколько зажигательных бомб, которым не удалось ни на что перекинуть свое пламя; от других занимался пожар. Языки пламени принялись за столб ворот одного из домов на Кокс‑стрит, и она попыталась сбить огонь ботинком. Из дома выскочил мужчина и потушил не успевшее разгореться пламя одеялом. Он схватил ее за руку и хотел втащить в дом, но она вырвалась.
Гул самолетов в небе усилился, и Кэсси поняла, что там, в вышине, много, много бомбардировщиков – иначе этот пульсирующий звук уже смолк бы. Она посмотрела вверх и увидела их. Сотни самолетов летели четким строем. Некоторые так близко, что видно было, как они отражают сияние своих же осветительных ракет; другие крошечными пятнышками выхватывались из темноты перекрещивающимися лучами прожекторов. Ей видны были трассирующие снаряды и короткие оранжевые вспышки зениток, как будто наступали на гриб‑дождевик, а вокруг нее по‑прежнему что‑то хихикало и странно трепетало – словно крылья летучих мышей. И еще она заметила в небе радиоволны, переливавшиеся разными цветами, – они показывались на мгновение и тут же исчезали, искрились, но не отклонялись от своей трассы в небе, и она знала, что бомбардировщики каким‑то образом придерживаются курса, указанного этим радужным мостом. Там, где она уже прошла, над переулком Свон‑лейн, опускался еще один парашют. Под ним что‑то болталось. Она подумала, что это десантник, что немцы высаживаются. Парашют покачивался из стороны в сторону в такт «Серенаде лунного света». Но тут она увидела, что с парашютом летит цилиндрический контейнер, – вскоре он скрылся за домами. Раздался страшный взрыв, земля заколебалась, у Кэсси зазвенело в ушах. Она опустила руку в карман и нащупала кожаный шлем, подаренный ее летчиком две ночи назад. Она надела его и завязала под подбородком ремешок.
Теперь ей было ясно еще и то, что новые каскады зажигательных и фугасных бомб сыпались примерно через каждые тридцать секунд. Наверное, с этим интервалом – в полминуты – летели, строй за строем, самолеты. Вслед за ними и она стала так же размечать свои движения.
Она подошла к собору. Всюду разгорались пожары, команды пожарных тушили их. Едва успевали они погасить один, как в нескольких ярдах падали новые «зажигалки». Кэсси увидела, как на крыше собора четыре человека пытаются потушить пламя. Она стояла за полицейским, уставившимся на крышу.
Полицейский взглянул на нее и, заметив на ней летный шлем, принял ее за связного.
– Сынок, сбегай в командный пункт, передай – нужны пожарные, если мы хотим спасти его.
Она побежала. Она знала, что командный пункт гражданской обороны находится в подвале здания Городского совета. У двери ее остановил солдат отряда местной обороны и сказал, что сам передаст ее сообщение.
– Надеяться особенно не на что. Телефонные линии уже не работают. Постарайтесь собрать людей.
Кэсси побежала по Джордон‑Уэлл. На Литтл‑Парк‑стрит работала еще одна пожарная машина – там горела небольшая фабрика. Пожарный привинчивал шланг к колонке. В это время упало еще несколько бомб, и три здания вспыхнули как спички. Перевернулся на капот пустой двухэтажный автобус, он вот‑вот должен был рухнуть всей массой скрежещущего, ломающегося металла, вверх брюхом. Пожарный замер, бросив работу и вглядываясь в картину разрушения. Кэсси пришлось дернуть его за руку.
– Собор, – сказала она. – Вы там нужны.
Лицо пожарного покрывали полоски сажи. На лбу у него выступали глубокие розовые морщины.
– Я не могу уйти, – прокричал он сквозь глухие выстрелы зениток. – Сгорит весь квартал. Скажи им – приду, если смогу.
Кэсси бросилась обратно по Джордон‑Уэлл. На дороге образовалась воронка, в нее попала машина скорой помощи. Шофер вылезал из кабины. Полицейского у собора уже не было. На крыше все еще возились люди. Из‑под нее, как жирные черви, спасающиеся от лесного пожара, извиваясь, полз едкий желтый дым. Люди срывали свинцовые листы, пытаясь добраться до зажигательных бомб, провалившихся в деревянные перекрытия. Кэсси знала – они даром теряют время. Она снова посмотрела вверх и увидела, что небо все еще заполнено самолетами. «По секретному лучу идут, – подумала она. – Только так они и могут лететь».
Со свистом упала новая порция «зажигалок», лязгая металлом или глухо ударяясь, – смотря на что налетали бомбы; все они опустились на крышу над северным входом. Поблизости раздался сильный удар, вибрирующий взрыв. Люди на крыше оторвались от работы посмотреть, куда угодил последний парашютный фугас. И снова принялись за свой тяжкий труд – отдирать свинцовые полосы. Но вот свалилась еще одна серия «зажигалок» – на этот раз загорелось.
– Где эти засранцы пожарные? – заорал кто‑то.
– Тушат в других местах, – прокричала Кэсси в ответ.
Люди посмотрели на нее с крыши. Один крикнул ей:
– Мы спускаемся. Пойдем, может, изнутри чего спасти успеем.
В соборе можно было задохнуться от вьющегося желтого дыма. Они вошли и принялись спасать что могли – все, что было в алтарной части, кое‑что из картин, пару гобеленов. Но собор был собранием бесценных произведений средневекового искусства. Никто не знал, с чего начать. Кэсси вынесла портрет Леди Годивы в золоченой раме. Через полчаса находиться в этом угаре стало нестерпимо. Один из мужчин протянул руку и больше не пустил Кэсси внутрь.
– Все, – сказал он. – Тебе еще не хватало там остаться.
Другой, молодой парень, залился слезами. Они все вместе стояли у южного входа и смотрели, как пламя карабкается все выше и выше. За стенами собора новые взрывы сотрясали город. Внутри горела и плавилась история города.
Около половины десятого группа пожарных из Солихалла продралась по усыпанным камнями улицам и установила шланги. Когда пожарные направили воду на внутреннюю поверхность горящей крыши, на них обратной тягой со свистом хлынули мощные гейзеры пара. Какая‑то надежда еще оставалась, как вдруг вода перестала идти из шлангов, только падали капли. Повредило водопровод. Взрывом зажигательной бомбы ранило полицейского, который все еще спасал убранство собора от пожара.
– Конец, – тихо сказал кто‑то.
Ей на плечо положил руку другой полицейский.
– Будь наготове, – строго сказал он. – Телефоны накрылись, на центральном нужны еще связные.
Тут он с подозрением посмотрел на нее. Гигантские языки красного пламени с крыши собора осветили лицо Кэсси.
– Ты что, девчонка?
– Я – связной, – сказала Кэсси.
– Ангелочек ты мой, черт возьми!
Она отскочила.
Весь город был объят пламенем. На Литтл‑Парк‑стрит пожарная бригада бросила попытки тушить и двинулась дальше, оставив огню улицу – ряд трехэтажных фасадных стен с прорехами. Кэсси было видно, как яростно горит Бродгейт, сердце города.
На этот раз дежурный солдат в командном пункте Городского совета узнал ее и махнул, чтобы заходила. Она спустилась по каменным ступеням в подвальный этаж. Трое мужчин и с полдесятка женщин что‑то писали и чертили мелом на досках, переговариваясь. Телефоны по‑прежнему молчали. Люди упорно продолжали работать при тусклом желтом аварийном освещении.
– Это еще что за явление? – посмотрел на нее из‑под очков потный мужчина в рубашке с закатанными рукавами. В пальцах у него была сплющена погасшая сигарета.
– Связная Вайн, – сказала Кэсси.
– Ну что ж, связная Вайн, двигай в пожарную часть, одна нога здесь – другая там, отнеси этот список водоразборных кранов. Вперед!
– Сначала у меня для вас донесение.
– Слушаем.
– Донесение такое: мы выстоим.
Все подняли на нее глаза от своих столов. Мужчина снял очки. Лицо его разъехалось, губы дернулись и рот округлился, как будто он хотел что‑то сказать, но не находил слов. Наконец он вымолвил:
– От кого донесение?
– От меня. От связной Вайн.
Мужчина поднес к губам сигарету, попробовал затянуться и вспомнил, что она давно погасла. И тут он захохотал, а через мгновение хохотал уже весь подвальный этаж. Мужчина подошел к ней, сжал ее в медвежьих объятиях и поцеловал в щеку.
– Красавица! – крикнул он ей. – Маленькая красавица!
И весь подвал зааплодировал ей.
– Дайте ей кто‑нибудь каску! – приказал мужчина.
Одна из женщин нашла ей каску патрульного ПВО, правда великоватую, и водрузила поверх ее летного шлема. Кэсси рванулась обратно, вверх по лестнице, сжимая в руке записку, покрасневшая, смущенная аплодисментами. «Странные бывают люди», – подумала она.
Но, добравшись до Бродгейта, она застыла, потрясенная увиденным. Верхняя часть города была в огне. Напрасно боролись пожарные. Магазины были разрушены пламенем и бомбами. От воды, бившей из шлангов, поднимались облачные джины. Библейский черный дым, подсвеченный огнем, извергался, как из жерла вулкана. По Бродгейту из‑за жары невозможно было пройти. Кэсси отступила, глядя на пламя, и снова услышала, как мерзко хлопают кожаные крылья. Она в бешенстве рассекла рукой воздух, полный мучивших ее мелких злых духов. Тогда‑то она и увидела первый труп.
Он упирался спиной в дверь магазина. Витринное стекло было выбито, оно усеяло улицу перед Кэсси хрустальными осколками, каждый из которых, мигая, отражал красное пламя. Она подошла к телу по хрустящим под ногами сверкающим рубинам – лицо и одежда мертвеца были обсыпаны белой гипсовой пылью, глаза широко открыты, в ушах, у ноздрей и рта блестели червячки запекшейся крови. Это был мужчина средних лет. Что за форма на нем, она так и не поняла из‑за покрывавшей ее пыли. Он как будто присел в изнеможении на корточки у двери – отдохнуть. Кэсси подумала: нужно попробовать закрыть эти устремленные в одну точку глаза – не из уважения и не по церковному обычаю, а просто потому, что так надо. Но веки каждый раз открывались снова. Она сделала еще одну попытку и сказала:
– Теперь можешь уйти.
Веки распахнулись вновь. Кэсси пробрала дрожь, она попятилась от убитого, который пристально смотрел на нее, и повернулась, чтобы убежать, готовая все‑таки рискнуть и прорваться сквозь горящий Бродгейт.
Пламя взбиралось все выше. Казалось, на Бродгейте не осталось ни одного нетронутого здания, а бомбы и «зажигалки» все сыпались на город, и на секунду Кэсси вдруг утратила свой внутренний стержень, непоколебимую уверенность, которая до сих пор ее вела. Она отступила к ступенькам из белого камня под портиком Национального провинциального банка и посмотрела вниз, на горящий Бродгейт. По‑прежнему гудели бомбардировщики, хихикали и свистели бомбы, хлопали кожаные крылья, ревело и трещало пламя. Самолеты в ночном небе превратились в злых духов – они торжествовали, расправив крылья, ловко выставив напоказ свою летную удаль, злорадствовали, веселились. Крыльями они гнали ветер, и пламя плясало все выше. Может быть, это и есть ад? – думалось Кэсси. Об этом все говорят? Если это он, значит, она должна сквозь него пройти, разве это не единственный способ идти через ад – бросить ему вызов?
Опять хихиканье. Снова падают «зажигалки».
Кэсси обернулась и увидела красивый шар парашюта, шелк которого играл перламутром и розовым. Отражая свет луны и огня, он вальсировал низко над землей в воздушных потоках, увлекаемый вниз корзиной с фугасом. Он опустился на Бродгейт, и Кэсси ударило в уши взрывной волной, а вслед за тем в спину ей резко подул черный ветер. Затем послышался хлюпающий, жидкий звук, как будто кого‑то пронесло в сортире на заднем дворе. Кэсси подняла голову и увидела, как на улицу оседает, рассыпаясь, четырехэтажное здание.
Она встала и пошла прочь от горячего пыльного вихря. Похлопала себя по ушам. Ее не оглушило, но все звуки стали тише. Рев огня превратился в слабый шелест. Новые взрывы бомб доносились до нее, как потрескивание дров в камине.
Кто‑то появился у нее из‑за плеча. Это был ее отец.
– Папа, ты здесь? – Ее собственный голос звучал приглушенно, как бы издали.
Отец открыл рот, хотел что‑то сказать, но вышла лишь слабая улыбка. Кэсси не смутило его появление, несмотря на то что он умер за два года до начала войны. Однажды она увидела его через две недели после похорон, когда еще не отошла от горя.
– Какой теплый и горький воздух, папа.
Но он, бурно жестикулируя, показывал на тело, застывшее на корточках в углу портика Национального провинциального банка. Это был еще один труп: паренек, ее ровесник, лет шестнадцати. Он тоже был связным – она рассмотрела знаки различия. На этот раз глаза были закрыты, мертвы, лицо было обсыпано слоем белой строительной пыли. И снова красные червячки крови у ноздрей и ушей. Кэсси очень медленно протянула руку, растопырив, как щупальца, указательный и средний пальцы, и дотронулась до закрытых глаз парня. Его веки резко поднялись, и на нее уставились пустые, налитые кровью глаза.
Вокруг хихикало. Упала очередная серия бомб. Хлопали кожаные крылья.
Она наклонилась и поднесла губы к его губам.
– Ты не можешь уйти, – сказала она.
Она выдохнула в него поцелуй. «Девственник, как и я». К ее влажным губам прилипли пыль и пепел. Паренек задрожал.
Его глаза широко раскрылись от ужаса, от ее прикосновения он съежился. Она пристально вглядывалась в него. У него застучали зубы. Кэсси очень медленно села возле него на корточки, так же медленно положила руку ему на голову.
Он пошевелил губами, что‑то сказал. Почти оглушенная последним взрывом, Кэсси не разобрала слов. Она вспомнила о списке пожарных кранов, который все сжимала в руке.
– Пойдем со мной, – сказала она. – Поможем друг другу.
Он слегка дернулся, пытаясь пошевелиться, лицо его скривилось. Он снова заговорил, но Кэсси ничего не расслышала. По движениям его губ она угадала, что он сказал:
– Мне не сдвинуться с места.
– Папа! – закричала она, оглядываясь в надежде на помощь. – Папа!
Но отца уже не было. Она спросила у парня:
– Ты ранен? – и опять до нее едва донеслись собственные слова.
Может быть, он сказал что‑то вроде:
– Нет. Просто не пошевелиться мне.
Когда он пытался говорить, что‑то звучало в ее голове – но не в лад с движениями его губ.
– Здесь, что ли, тебе оставаться? Помрешь – стыд‑позор будет! Пересиль свой страх, пошли со мной. Как тебя зовут?
Так‑то и так‑то. Он снова пошевелил губами, но ничего было не разобрать.
– Не слышу. Мне по ушам досталось.
– Майкл, – возможно, сказал он.
Кэсси обхватила его голову руками, наклонилась к его лицу и еще раз крепко поцеловала его, опять втянув в себя пыль и пепел с его губ. Он дрожал, зубы его все стучали, и она поцеловала его еще крепче.
– Мальчик из Ковентри, – наконец сказала она. – Мальчик из Ковентри. Идешь со мной?
Парень заплакал, он старался спрятать от нее глаза. Она встала, как будто собираясь уйти, и он кое‑как поднялся.
– Как пройти к пожарной части? – спросила Кэсси.
Он жестом показал, что им придется идти по Бродгейту.
– Срежем по Пеппер‑лейн? – Кэсси надела на него каску. – Нет, не пройдем. Держи меня за руку – найдем дорогу.
Вместе они вошли в преисподнюю Бродгейта. Собор Святого Михаила горел, но церковь Святой Троицы стояла невредимой. Пробравшись по Бродгейту между пылающими магазинами, они выбежали на Тринити‑стрит. Когда они добрались до пожарной части, там никого не было. Крыша полностью обрушилась. Они прошли мимо искореженных остовов двухэтажных автобусов и стали продираться по кирпичам, осыпавшейся штукатурке и расплавившимся балкам. Из машины скорой помощи выбросило тела двух женщин, работавших в ПВО. Кэсси и Майкл остановились над трупами. Шины колес растеклись черными лужами. Из глаз, носа и ушей у женщин от взрывной волны тоже текла кровь. Всюду, где лежали трупы, из них выползали кровавые угри.
Им удалось найти переехавший пожарный штаб и доставить сообщение. Аварийные службы теперь охватил дух оцепенелой решимости. Они работали яростно, но вслепую. Донесения уже были почти не нужны. Никто не прекращал работу, но было ощущение, что планирование, стратегия, координация в этих обстоятельствах бесполезны. Нужно было лишь тушить пожары и переносить раненых. И они пошли обратно в командный пункт – узнать, могут ли чем помочь.
Они шли, и Кэсси снова услышала, как хлопают кожаные крылья, а один из воздушных мучителей с лязгом ударил ее по каске.
– У меня мурашки от них по коже, – сказала она.
– От кого?
Сначала она подумала, что к ней вернулся слух, но, кажется, это она просто лучше стала чувствовать Майкла. Он заговорил, и она услышала его слова еще до того, как зашевелились его губы.
– От этих летучих тварей – слышишь, трепыхаются вокруг?
Майкл напряг слух. Тридцатифутовое пламя высветило испарину на его лице.
– Вот! Слышал?
Майкл показал на кусок лежавшего на земле дымившегося металла.
– Осколки. Об землю шмякаются. От наших же зениток. Как ты думаешь, куда деваются снаряды после того, как разорвутся?
Кэсси почувствовала себя тупицей.
Мимо них стрелой пролетел человек, у которого горели волосы. Он свернул в боковую улицу.
Всю ночь они вместе бегом разносили донесения для командного пункта. Их угостили чаем и сигаретами, заставили минут десять отдохнуть. Один работник отвел Кэсси в сторону.
– Как ты? – Его Кэсси слышала лучше, чем Майкла.
– Мы – нормально.
– Мы?
– Да.
– Ты, кажется, не в себе.
– Ну, мы все не в себе.
– Твоя правда. Но пусть тебя кто‑нибудь посмотрит, если будет возможность.
До них дошли известия о потерях города. Сотни убитых. Несметное число раненых. Разрушенная библиотека, сгоревшие церкви, уничтоженные магазины, вдребезги разлетевшиеся памятники. У города вырвали историю, как коренной зуб. Через семь часов после начала налет все еще продолжался. Подсчитали, что немецкие самолеты успели вернуться на базы, загрузиться и прилететь обратно.
Когда они снова вышли, было ясно, что делать больше нечего. Заторы на дорогах преграждали путь машинам скорой помощи. Пожарные остались без воды. Автобусы и легковые автомобили разбросало по улицам, как игрушки. На Кросс‑Чипинг лежали тела полицейских, в переулке Пеппер‑лейн – убитый мальчик‑связной. Их пришлось так и оставить. Пожары сходились с разных концов улиц, как театральный занавес в конце жуткого спектакля. Жар высасывал из воздуха кислород, от этого во рту был привкус золы, строительной пыли и древесного угля. Пахло канализацией, разложением. Среди развороченных камней с писком бегали крысы. Здания все еще горели. Ковентри хотели стереть с лица земли. Даже зенитки почти смолкли.
– Почему пушки не стреляют? – спросила Кэсси у Майкла.
– Снаряды кончились, – кажется, ответил он ей.
– Собьем один, а, Майкл? Нацистский самолет? Ты и я? Мы сможем!
– Ты с ума сошла, Кэсси.
– Ты мне веришь?
– Вроде да.
– Тогда держись за руку и пошли.
Она повела его по Кук‑лейн на Прайори‑роу в опасной близости от горящего собора. Все попытки потушить в нем пожар были брошены, крыша рухнула целиком. Лишь дымился готический остов – рубин бьющегося адского пламени. Там, где полтысячелетия с надеждой возносились молитвы, теперь дымилось пекло. Но башня и шпиль не пострадали. Только дверь в башню сгорела. Кэсси движением головы поманила его внутрь.
Майкл усмехнулся:
– Только не туда.
– Это самое безопасное место в городе, – сказалa она. – Потому‑то оно и уцелело. Поверь мне, Майкл. Больше всего на свете мне нужно, чтоб ты мне верил.
Она взяла его за руку и потащила к основанию остроконечной башни. Хотя здесь не было густого дыма и тлеющего огня, захвативших остальную часть собора, войти туда было все равно что влезть в печь. Башня словно превратилась в дымоход, она засасывала жар вверх, но когда они прошли по нескольким виткам лестницы, из открытых окон световых шахт хлынула восходящая тяга, и стало прохладнее. Вместе они взобрались по ста восьмидесяти отдающимся эхом каменным ступенькам винтовой лестницы.
Они ступили на парапет башни, и ветер распустил у Кэсси волосы. Тут она поняла, какой же холодный был вечер, – это бушевавший внизу пожар превратил город в печь. Небо над их головами накалилось до ржаво‑красного цвета. Она просунула голову между зубцами остроконечной готической башни и посмотрела вниз.
Оттуда до нее не доносилось ни звука, а здесь, наверху, слышен был только ветер, да и то приглушенно, как печальный лепет, шепот безутешного, сраженного ангела. Город был разбитой чашей, из которой разливался огонь. Такую картину, наверное, можно было бы увидеть, заглянув в сердце Сатаны. Реки пламени, искры, как от шлифовальных кругов, извергающиеся вверх клубы черного дыма. На многие мили вокруг – охваченная красным пламенем земля. Кэсси перебежала на другую сторону. Столб грязного дыма, извивающийся кверху, как гигантская змея. Серебристые языки пламени. Жующие багровые челюсти. Внезапные вспышки. Пятна пепелищ. Огни корчились, как будто чрево города наводнили черви. На мгновение Кэсси показалось, что башня под ее ногами тоже падает; в животе ухнуло, но ее подхватили горячие потоки воздуха, и она взмыла над преисподней, над городом трехсот тысяч горящих душ. Но вот она снова твердо стоит на каменном парапете средневековой башни, в ушах ее шумит ветер. Она снова услышала гул.
С юго‑востока опять приближались немецкие самолеты – десять, нет, двадцать, нет, кажется, двадцать пять, они летели идеальным строем. Она вытянула руку за спиной, нащупала руку Майкла, прижалась к нему. Он не мог сдержать дрожь.
– Господи, да ты совсем замерз, – сказала Кэсси.
У Майкла зуб на зуб не попадал. Кэсси расстегнула пальто и укрыла его полой.
– Иди ко мне. Погрейся.
Майкл попытался что‑то сказать, пошевелил губами, но не смог ничего выговорить. Ему было невыносимо холодно, пальцы были как ледышки. Она взяла его руку и положила к себе под блузку, на грудь. Он устремил на нее полный страдания взгляд.
– Посмотри на них, Майкл, – сказала Кэсси, показывая на надвигающиеся бомбардировщики. – Они думают, они красивые. Думают, моторы их в воздухе держат. Мы‑то знаем, что это не так! Точно? Чуешь? Горючее. Так близко, даже запах слышно, да? Глянь! В кабинах вроде даже пилотов видно – вон! Представь, будто он к нам поближе – ты бы смог с ним поговорить, Майкл. Которого берем? Выбирай сам. На кого покажешь? Кто из них заплатит? Кто не вернется домой, как мы решим?
Майкл не отвечал. Кэсси засунула его вторую руку себе под юбку, между бедер, согревая его заледеневшие пальцы.
– Майкл, нельзя девственником умирать!
Майкл дрожал. Она расстегнула ему брюки и, массируя, подняла его член, поглаживая головку большим пальцем, шепотом подбадривая его, как опытная.
– Майкл, нужно к нему подлететь. Пугнуть его. Налететь как демон ночной.
Она закинула ногу ему через согнутый крюком локоть, как ее научил летчик. Майкл широко раскрыл глаза, он был изумлен, но не сопротивлялся. Она ввела его внутрь себя, и у обоих перехватило дыхание, они вцепились друг в друга, ища опору, – так велико было блаженство. Слов больше не было. Они оба застыли, небо лопнуло в огнедышащем семяизвержении. Кэсси запрокинула голову, устремив взгляд в залитое лунным светом, пропитавшееся горючим небо. И они полетели вверх, взмыли, сцепившись. Ветер струился в их волосах, у Кэсси они были черные как смоль, вьющиеся и развевались, как у ведьмы, несущей смерть. Они устремились к приближающимся самолетам.
Ну, Майкл. Давай же кого‑нибудь выберем. Отомстим за тебя. За тебя и за город. Не бойся, твоей вины тут нет. В конце концов, это они на нас напали. Этот? Вон – летит пониже других. Накажем смельчака? Как ты думаешь? Он и не узнает, как все было. Ничего не поймет. 
И они дугой спикировали на немецкий самолет по ночному небу, зажигая за собой серебряное лунное сияние, налетели на кабину, присосались к стеклянному носу самолета цепкими пальцами и ртами, увидели, как пилот бомбардировщика поднял глаза от панели управления, увидели жуткую гримасу леденящего ужаса и непонимания.
Ну вот. Вот, Майкл. Лети к нему. Видишь его лицо? Посмотри ему в глаза. Твои глаза к его глазам. Приклеиться. Наши глаза. Приклеим их. Наши зрачки к его зрачкам. Будем ангелами. В его кабине. Или злыми духами. Глянь, как ему страшно. У него ужас в глазах, смотри. Вот так. Вот так. Вот так. Все, Майкл, все. Домой он не вернется. Вот этот. Нет ему дороги домой. Конец. Отпускай. 

Вернувшись на парапет башни, Кэсси смотрела, как самолет‑мишень кренится, поворачивается, набирает высоту и берет курс на северо‑восток от города. Неподалеку в воздухе взвился дымок от одиночного залпа зенитки, который, впрочем, до самолета не достал. Орудия ПВО иссякли и теперь изредка стреляли, лишь чтобы не молчать. Самолет благополучно исчез в темноте.
Но она знала, что это не имеет значения. Он был обречен. Она знала это так же, как, еще не включив приемник, знала, какая песня играет по радио. Курс самолета был предопределен. Пролетев семь миль от города, он упадет. Только Кэсси знала, что ему уже не вернуться домой. Только Кэсси и Майкл.
– Майкл, – прошептала Кэсси. – Майкл? Ты где?
Она дважды обошла парапет, тихо зовя его.
Его нигде не было. В уши дул ветер. Она застегнула пальто и пошла вниз по винтовой лестнице – с каждой ступенькой возвращалась жара. Внизу горячий воздух был будто пропитан резким горьким запахом перца.
Она знала, где искать Майкла. Сквозь падающие капли огня и едкий дымный туман, увертываясь от летящего пепла и низвергающихся каскадом искр, она вернулась туда, откуда пришла, – к белым каменным ступеням под портиком Национального провинциального банка. Она нашла Майкла – он сидел на корточках в углу портика. Лицо его было белым от пыли, в носу, ушах и глазницах засохла кровь. Она положила руку ему на шею. Его тело остыло. На этот раз она не дотронулась до его век, и они остались закрытыми.
– Теперь можешь уходить, – прошептала она.
В город входили все новые пожарные и спасательные команды, но все было кончено. Отчаянные попытки хоть что‑то спасти терпели крах. Мужчины плакали или утешали плачущих. Кэсси прошла мимо кипы древних рукописей, которые кто‑то вытащил из дымящихся руин библиотеки, да так и бросил на тротуаре. Готический шрифт, украшенные цветными рисунками буквы, выведенные в незапамятные времена рукой монаха, остались на растерзание огню и ветру.
Кэсси брела по улицам с уверенностью лунатика, оставляя позади себя пожарные команды, механически и безнадежно поливавшие из шлангов огонь. Один пожарный с почерневшим лицом и безумной ухмылкой, искривившей его рот, кивнул ей, как будто хотел, чтобы от нее не ускользнуло что‑то смешное. Все было кончено. Всюду были пламя и гибель. Закапал мелкий холодный дождик, смешиваясь с кружащейся сажей, золой и пылью в теплый смог, касающийся лица, как горячая паутина. Разило сварившимися отбросами, лопнувшими трубами и прорвавшейся канализацией – приправами адской кухни.
На Тринити‑стрит она узнала одного из людей с носилками. Это был Гордон. Увидев ее, он остановился.
– Кэсси, голубушка, ты что здесь делаешь? – Его чудовищное заикание исчезло. Он попытался поправить брезент, чтобы она не увидела, что лежит на носилках.
– Помогаю, – сказала Кэсси.
Гордон кивнул, как будто все отлично понял. Его товарищ дал знак, что надо идти.
– Благослови тебя Бог, Кэсси, – сказал Гордон. – Но тебе нужно домой, маленькая моя.
Больше не бомбили, но только в четверть седьмого дали отбой – гулко и скорбно прозвучал в сером свете его сигнал. От мороси пошел пар, и там, где из развалин не извергался черный дым, в плотную зловещую пелену, окутавшую город, вплетался дым белый. Кэсси бесцельно брела, сама себя ощущая дымом, рассеивающимся, смутным, не в состоянии вспомнить, зачем идет. Почти привидение.
Сам город превратился в призрак. Пар, туман и дым придавали уцелевшим стенам и углам разрушенных зданий вид неясных карандашных эскизов или фотографических негативов, или, может быть, это были лишь не успевшие растаять зрительные образы разгромленных домов. На фантастических ходулях стояли неузнаваемые остовы. Исторические здания разнесло в прах. На улицах громадными курганами валялись бесчисленные кирпичи, щепки, искореженные балки, куски штукатурки и осколки стекла. Кэсси брела по Кросс‑Чипинг мимо останков универмага и увидела повисший в окне выряженный манекен. На чугунном фонарном столбе, стоявшем среди кучи камней, красовался целый и невредимый знак: «Остановка автобусов на Киресли». Под ним лежал исковерканный и оплавленный скелет двухэтажного автобуса.
Начали выходить люди. Они молча пробирались по битым кирпичам и камням. Кэсси смотрела на них и понимала, что они мысленно подводят какие‑то итоги, пытаясь уложить случившееся в голове. Они бесшумно двигались беспорядочными группами по разоренным улицам и часто подносили руки к лицам.
Появились дельцы и лавочники, они пытались прикинуть, что осталось от их контор и магазинов. Вспыхивали короткие перебранки с полицией и патрульными ПВО. Один хозяин табачной лавки, обнаружив, что от нее осталась единственная стена, спас несколько тюков табака. Он нашел кусок картона и написал на нем: «Распродажа. Табак подкопченный, за полцены». И сел на деревянную балку в ожидании покупателей.
– Я бы покурила, – сказала ему Кэсси.
Табачник поднял на нее взгляд.
– Всю ночь на улицах? – бодро спросил он. – По тебе видно. Угощайся. За счет хренова заведения.
– Не свернете мне цигарку? У меня пальцы занемели.
– Отчего ж нет? Сверну одну тебе, одну себе. Сядем с тобой рядышком и покурим – слава богу, мы живы. Ну как?
– Неплохо.
– Вот и славно.
Табачник устроил целый спектакль, освобождая для Кэсси местечко на перекладине возле себя, протирая дерево от пыли.
– Прикурить у нас есть от чего, – сказал он. Кэсси улыбнулась. Он аккуратно свернул две
цигарки, прикурил обе и одну вручил ей. Они сидели и курили в честь друг друга, не отводя друг от дружки глаз. А Кэсси тем временем тихо‑тихо напевала.
– «Серенада лунного света», – сказал торговец. – Интересно. У меня эта мелодия крутилась в голове, пока ты не села.
Кэсси усмехнулась, как будто знала какой‑то секрет. Люди останавливались посмотреть на них, и никто не мог сдержать едва заметной улыбки, глядя на его объявление.
– Милая, тебе домой нужно, – сказал табачник. – Если у тебя есть дом.
– А я и позабыла совсем.
Кэсси побрела по улицам, теперь заполнившимся людьми. Как ни странно, почти все были на ногах, одетые и шли на работу, как будто думали, что утренний ритуал сборов мог изменить то, что произошло во время налета. Они ехали по развороченным камням на велосипедах, с ранцами, сумками, футлярами для противогазов. На окраине многие дома совсем исчезли, от других оставались одни развалины. Приближаясь к дому, Кэсси ускорила шаг.
Их дом не пострадал. Парадная дверь была приоткрыта. Марта и Бити встретили Кэсси стоя. Когда она вошла, с почерневшим лицом, в грязной одежде и каске, они лишь уставились на нее. Но вот Марта вскрикнула, подбежала к ней, обняла и завыла – и принялась колотить дочь кулаками по спине, по голове, да так сильно, что Бити пришлось оттащить ее. И уж потом мать снова сжала Кэсси в объятиях.
– Кэсси, – причитала Марта. – Что ты за человек, Кэсси? Что нам с тобой делать? Где тебя носило?
– Я мертвым помогала, – сказала Кэсси. – Бити, возьми себе мой граммофон.
И она села и заснула.

24

Рэвенскрейг зарастал грязью. Из раковины уже начинало дурно пахнуть от скопившихся немытых тарелок, мисок, чашек, блюдец, кружек и кастрюль. Мусор не выносился, пол не подметался. В комнатах там и сям валялись книги, газеты, тетради, ну и, конечно, пивные и винные бутылки, переполненные пепельницы. Провизию, как было принято раньше, не закупали, в туалетах не убирались.
И все молчали.
Дом был ввергнут в это жуткое состояние благодаря заговору Беатрис, Бернарда, Лилли и Кэсси, которые обязались ничего больше по дому не делать, сославшись на загруженность учебной и научной работой. С Фрэнка тоже взяли слово, что он не будет ничего прибирать или как‑то препятствовать разрастанию беспорядка, поглощавшего коммуну. Фрэнк с радостью включился в кампанию ничегонеделания. Правда, на нее ответили кампанией молчания. Джордж, Робин, Тара, Фик и временные жильцы, часто останавливавшиеся в Рэвенскрейге в ту пору, вели себя так, словно дело их совершенно не касалось.
Естественно, уровень гигиены понизился. Однажды на кухне Бернард наткнулся на крысу. Он убил ее, но убирать не стал – пусть и другим будет на что посмотреть. Между тем участники заговора тайно допускались в кухоньку и туалет Лилли, и им удалось избежать лишений, связанных с посещением мест общего пользования. Перегрин Фик решил не опускаться до недостойной распри и удалился в свои апартаменты в Бэллиол‑колледже, где по дому хлопотала многочисленная прислуга.
Ему это было не впервой, и он знал – все как‑нибудь само собой решится.
Тем временем Фик сдержал слово и отвел Фрэнку отдельную комнату на той же стороне коридора, где жила Кэсси. Раньше комната была до потолка заставлена книгами – Фик распорядился вынести их, что и было исполнено двумя служителями в ливреях, вызванными из Бэллиола. Вместо книг в комнате поставили кровать и самую необходимую мебель, привезенную из колледжа. Фрэнк был не в восторге от комнаты, в которой было всего одно маленькое окно. Ничего хорошего в этой затее не видела и Кэсси, но Фик и другие убедили ее, что растущему мальчику вредно спать с матерью. Особенно убедительно говорил Робин, доказывавший, что от затянувшейся нездоровой привычки к материнской постели недалеко и до гомосексуализма. И вот Фрэнк приколол к стене новой комнаты карточку с Малышом Рутом, разложил свои нехитрые пожитки и сделал вид, что всем доволен. Но по ночам ему стали сниться кошмары, и время от времени он снова убегал к Кэсси, а она пускала его к себе в постель.
Вскоре после этого переселения к комнате Кэсси под покровом ночи подкрался Робин и, воркуя, как голубь, стал терзать дверную ручку. От такого удивительного способа ухаживания Кэсси захихикала, но тут же напустила на себя суровый вид и прогнала его. В другой раз ночью к ней пришел Джордж, но, опасаясь, что Фрэнк прибежит и прыгнет к ней в постель, она поцеловала Джорджа и отправила его восвояси, оставив ему больше надежд, чем Робину. Не прошло и часа, как подоспела Лилли. Она плакала, бормотала извинения, но с тем же успехом, что Робин и Джордж.
И как это они в темноте друг дружке головы не порасшибают, удивлялась Кэсси, и не без оснований. Ночью в коридоре было довольно оживленно. А однажды Фрэнк проснулся оттого, что кто‑то сидел на краю кровати и гладил его по волосам. Кто это, в темноте было не рассмотреть. Гость приставил к губам палец, и Фрэнк снова забылся, решив, что это сон.
А мусор все копился, пахло все отвратительнее, и, хотя вслух не произносилось ни слова, взаимное раздражение усиливалось. На самом деле, пока рядом не было никого из враждебного лагеря, и в той и в другой группировке почти только об этом и говорили. Ничего не делающие были непреклонны в своей решимости и пальцем не пошевелить. Молчащие твердо держались своего: они не дадут собой манипулировать. Ни те ни другие не решались созвать собрание, чтобы обсудить ухудшающуюся обстановку, поскольку тогда другая группировка получила бы преимущество – на собрание не прийти. Это был тупик.
Фрэнк, формально в войне не участвовавший, заметил, что стоило только рядом показаться представителю противостоящего лагеря, как разговор сразу стихал, а потом вдруг возобновлялся с неестественной живостью и на какие‑нибудь отвлеченные интеллектуальные темы.
– Гм, Бити, ты читала последний отзыв Шульмана на «Поворотный пункт истории»? – интересовался вдруг Робин.
– Нет, Робин. А что, стоит почитать?
– Думаю, да, и хотя он в свойственной ему манере только и делает, что с самолюбованием потчует вас громкими фразами, в нескольких местах он весьма уместно пишет о диалектическом консенсусе.
Или, например, Бернард, которому невмоготу было враждовать, пытался нащупать почву для взаимопонимания:
– Тара, я смотрю, твои приятели из ППР наконец сливаются с синдикалистским охвостьем, что довольно остроумно. Вот если бы они объединились с широким левым альянсом ИТА, это был бы настоящий прогресс.
– Ведь правда же, это было бы неплохо? Но вряд ли у них получится, пока заправляют там в основном члены АМГ.
– Точно подмечено.
Фрэнк недоумевал, отчего это они до ушей улыбаются, говоря о такой скучище. Может быть, они разговаривают на тайном языке, думал он. Но даже если это так, почему же тогда во время обмена этими репликами комната как будто наполняется зловонием, сравнимым с тухлятиной, которой несло с кухни? Пропитавший весь дом кислый запашок стал проникать в сны Фрэнка. Ему снились трупы, валявшиеся на кухне, и крысы, забравшиеся к нему в постель. Однажды крыса с человеческими руками уселась на его кровать, отчего Фрэнк закричал и проснулся. Сон этот снился ему не раз.
Как‑то ночью, когда все в доме спали, Кэсси услышала, как открывается ее дверь, через две двери от Фрэнка.
– Кто там опять? – прошептала она.
– Это я. Джордж. Кэсси, можно?
– Чего тебе?
– Я следую кодексу рыцарской любви.
– Чего‑чего?
Джордж вошел и тихонько прикрыл за собой дверь. Кэсси выбралась из‑под одеяла и набросила халат. Джордж, одетый в полосатую пижаму, упал к ее ногам и стал их целовать.
– Отстань, клоун! – прыснула Кэсси. – Чего это с тобой?
Джордж посмотрел на нее снизу:
– Это кодекс рыцарской любви, Кэсси. Из‑за этой дурацкой войны теперь только так можно. Я твой – что хочешь, то со мной и делай. Я – твой раб. Приказывай мне. Но взамен отдай мне себя. Ты должна меня пожалеть. Это и есть кодекс рыцарской любви.
– Ты что, сбрендил?
– Я буду доказывать тебе свою безграничную преданность, пока ты надо мной не сжалишься и не отдашь мне себя. Так положено. Ты не можешь мне отказать.
Кэсси показалось, что в коридоре скрипнула половица. Ей не хотелось, чтобы Фрэнк застал ее с Джорджем.
– Пойдем к тебе, – сказала она. – Там поговорим.
Но Фрэнк уже проснулся. Ему снова приснился жуткий кошмар с крысами, у которых были человеческие руки. Часто дыша, весь в липком поту, он сел на кровати. Потом слез, натянул рубашку и неслышным шагом побрел по коридору к матери, надеясь найти утешение у нее под боком. Но, к его ужасу, кровать оказалась пустой. Он с трудом сдержал слезы.
Боясь возвращаться к себе, он решил пойти к Бити и Бернарду. Толкнув дверь, он медленно вошел в их комнату. Оба спали. Фрэнк встал рядом с Бити. Ему очень хотелось, чтобы она открыла глаза.
– Что такое? – в испуге проснулась Бити.
– Это я, – сквозь слезы сказал он. – Мамочки нет. Мне страшный сон приснился.
Бернард простонал и попытался спрятать голову под подушку. Ему нужно было рано вставать и идти на работу. Учить детей, не выспавшись, было каторгой.
– Ложись к нам, – сказала Бити. – Давай иди сюда.
Фрэнк забрался и примостился между Бернардом и Бити, и все снова успокоились. Вскоре Фрэнк уснул. Но во сне он вздрагивал. Бернард отодвинул его, пытаясь вернуть себе подушку, которую Фрэнк умудрился отобрать у него в темноте. В конце концов Бернард отказался от борьбы и задремал. Но Фрэнк вдруг поднял руку и с силой шлепнул его по уху. Довольный, он повернулся на другой бок и засопел в подушку, вроде бы крепко заснув. Только было Бернард на минуту погрузился в забытье, Фрэнк снова дернулся и захрапел. И наконец, он непроизвольно двинул коленом, и Бернард получил тумака под ребро.
– Ты куда? – прошептала Бити Бернарду, увидев, что он вылезает из постели.
Бернард ухватил с тумбочки фонарик и не без борьбы отнял у Фрэнка одну из подушек.
– Это все равно что с трактором спать – всю кровать вдоль‑поперек перепашет, – проворчал он. – Пусть с тобой спит. Я в его комнату пойду.

Но и переместившись на кроватку Фрэнка, Бернард еще долго проворочался. Ему не давали уснуть смешки, доносившиеся из соседней комнаты. Похоже, Кэсси и, кажется, Джордж. Потом открылась и закрылась дверь, и по коридору прошаркал кто‑то еще. Бернард подумал, что по ночам в доме куда оживленнее, чем днем. Он перебрал в уме все сложившиеся в Рэвенскрейге любовные комбинации – только те, о которых он знал. Он распределил их по категориям: подтвержденные, вероятные, возможные; отрицаемые, но подтвержденные; отрицаемые и не подтвержденные; якобы имеющие место, но маловероятные и т. д. Эта классификация постепенно убаюкала его.
Прошло, наверное, около часа, когда Бернард проснулся – кто‑то легко касался его головы. Потом он почувствовал, что его гладят по волосам. Должно быть, Бити, решил он в полусне. Он довольно мурлыкнул и попытался снова заснуть. Но тут сквозь полудрему ему подумалось – нет, это не Бити, уж очень легкая какая‑то рука. Он вспомнил все эти звуки… Может быть, это Кэсси? Глаза никак не продрать, к тому же в комнате тьма непроглядная. Он уже было заговорил, да задумался, что бы такое сказать Кэсси, не обидев ее. В глубине души он не так уж и удивился, что она к нему пришла. Он решил отшить ее ласково, но твердо.
Руку убрали, что‑то зашуршало. Бернард почувствовал, как с него стаскивают одеяло. Под весом пристроившейся рядом гостьи заскрипели пружины кровати.
– Послушай, Кэсси… – начал Бернард.
Гостья вдруг напряглась. Что‑то не так. И потом, от Кэсси всегда по‑другому пахло. Бернард нащупал на тумбочке фонарик, включил и выхватил лучом из темноты застывшее от ужаса лицо Перегрина Фика.

25

Марта Вайн дремала у камина. Огонь насыпал в нем красивую грядку тлеющих красных угольков. Треснул кусочек угля, и в комнату, растворяясь, поплыло облачко едкого желтого дыма. Часы над головой Марты вдруг затикали громче, и тут постучали в дверь.
Марта встала и пошла открывать. Это пришел почтальон – веселый, краснолицый, он без умолку болтал, показывая гнилые зубы.
– Оксфордский штемпель, миссис Вайн! От Бити‑красавицы небось?
– Так уж и быть, напою тебя чаем, заработал языком – он у тебя без костей – добродушно, хоть и насмешливо, пообещала Марта.
Она успокоилась, увидев, что к дому направляется Олив в сопровождении своих трех дочек – это окончательно развеяло ее опасения насчет стука в дверь и посетителя.
– Да нет, спасибо, миссис Вайн! Пойду я. Доброе утро, Олив. Как там Уильям? Что‑то давненько его не видать.
Олив молча прошла мимо почтальона в дом.
– Как некультурно! – сказала Марта, когда почтальон ушел. – Хоть бы поздоровалась. Это ж хамство!
– Да ну его, болтуна. Некогда мне, – сказала Олив, наливая воду в чайник.
– Кое для кого ты – болтушка. Нечего на почтальона волком смотреть только из‑за того, что он про Уильяма спросил.
Трещина между Олив и Уильямом все расползалась. Марта боялась вмешиваться. Но ей нестерпимо было думать, что Олив с мужем замолчат навсегда и станут друг другу врагами, как это случилось с ней самой.
Олив поджала губы. Марта откинулась на спинку кресла, нашарила очки для чтения и вскрыла конверт.
– От Бити! – сообщила Марта. – Домой едет! Все едут! Бити, Бернард, Кэсси и Фрэнк. Вместе возвращаются в Ковентри!

В то же утро, вернувшись из города, Рита повернула ключ в замке парадной двери. Распахнув ее, она почувствовала, как сзади словно распростерлись, настигая ее, огромные крылья и что‑то с силой втолкнуло ее в дом. Дверь захлопнулась. Рита стояла, грубо прижатая к перилам лестницы в коридоре. Она усмехнулась:
– Дурила! До смерти перепугал! Ты где прятался?
– В фургоне сидел, – сказал Уильям. – Тебя ждал.
Он сгреб руками локоны ее блестящих каштановых волос. Свет, лившийся сквозь круглое стекло двери, переливался в ее волосах, и это его распалило. Он привлек ее к себе, сжал, как в тисках, и стал целовать – страстно, до боли в губах, и обоим скоро нечем стало дышать.
– Прекрати! – смеясь, прошептала Рита. – Я всего лишь выходила заплатить за газ.
Уильям обхватил ее голову руками. Он тяжело и часто дышал и как‑то странно и пристально смотрел ей прямо в глаза.
Она уже не смеялась.
– Что такое? В чем дело?
– Не знаю я. Когда мы целуемся, у тебя такой вкус. У тебя такой запах. Нет, все вместе – и вкус, и запах. Все пытаюсь понять, на что это похоже.
– Ну и?…
– На мед. Только жженый. Что‑то такое недолговечное.
– Да не смотри на меня так.
Уильям еще раз поцеловал ее и положил руку на юбку.
– Отстань, гнусный тип! – снова захихикала Рита. – Кто у тебя в лавке остался? Смотри, застукают тебя – сам будешь виноват.
Он сунул в нее палец. Она содрогнулась. Уильям упал на колени и резко спустил с нее чулки.
– Грязный тип! – уже тише сказала Рита.
Уильям очень быстро довел ее до верха блаженства. Тогда он поднялся и расстегнул на ней всю одежду – теперь она стояла в коридоре своего дома, прислонясь к стене, совершенно голая, все еще тяжело дыша, глядя на него в упор. Он расстегнул брюки, вошел в нее, исступленно вжимая в стену.
Когда все было кончено, он опустил голову ей на плечо. Они молчали.
Наконец Уильям сказал:
– Мне нужно обратно, в лавку.
– Ты с ума сошел. Зачем ты сюда приходишь?
– Ну… – Уильям застегнул брюки, провел рукой по блестящим от пота волосам. Быстро чмокнул ее в щеку и был таков.
Громко хлопнула дверь. Рита достала из сумочки сигареты, закурила и, выпустив струйку дыма, увидела себя обнаженную в зеркале.
– Боже, – сказала она своему залившемуся краской отражению. – Называется, вышла за газ заплатить.

На следующий день Марта села на автобус и поехала из города в Вулви, на ферму к Юне и Тому. От автобусной остановки до фермы нужно было немного пройти пешком. Она увидела в поле трактор, на котором работал Том. По грязному двору мимо построек шла Юна в сопровождении своих птенцов, которые все‑таки были не полной копией друг друга. Марта крикнула им и помахала рукой, но ее не услышали. Она остановилась, провожая взглядом дочь и внучек, шедших по двору. У нее вырвался удовлетворенный вздох. У Юны наконец прошла хандра, теперь Марта могла заняться другими детьми. Но не от этого она вздохнула с радостью, а от новых сложных задач.
У Марты был математический склад ума. Она складывала числа вдоль и поперек где только можно. Она постоянно что‑то выравнивала, устраняла очередную разницу. Решив одно уравнение, тотчас переходила к новому. Ее нисколько не пугало, что все жизненные проблемы вообще и ее собственные уравнения и задачки дочерей в частности никогда не перерешать. Такова жизнь – в беспокойном пространстве, пролегшем от хаоса и превратностей человеческой судьбы до недостижимого совершенства. Она стремилась к нему, но не надеялась обрести, да и не хотела этого. Совершенство для Марты было подобно смерти. В это свежее утро, подходя к ферме и удовлетворенно вздохнув, она просто еще раз щелкнула костяшками на счетах.
Сложности не были для Марты препятствием, это была сама жизнь, и она им радовалась.
Она не то пропела, не то выкрикнула на высокой ноте диковинное приветствие:
– Уухуу! Уухуу!
Юна с дочерьми обратили к ней взгляды. Через двор Марта увидела, что Юна улыбается – широко и радостно.
На кухне Юна наполнила чаем чашку, которую Марта подставила, другой рукой умело качая одну из сестричек. Она любила повторять – если уж она чему‑то в жизни научилась, так это разом и ребенка нянчить, и ни капли чаю не расплескать. Мать с дочерью обменивались новостями. Марта рассказала об ожидаемом возвращении Бити, Бернарда, Кэсси и Фрэнка в Ковентри.
– А чего это так вдруг? – удивилась Юна, отрывая от лица ручонку другой дочурки, пытавшейся выщипать ей бровь. – Ай! Чудовище ты маленькое!
– Чего ты улыбаешься? Она ведь и поверить тебе может. Не знаю я, чего это они сорвались. Письмо только прислали: едем, мол, жди. Больше ничего не понять. Завтра будут.
– И ты хочешь, чтобы Фрэнк и Кэсси снова у нас поселились? – сказала Юна, думая, что раскусила, почему так неожиданно приехала Марта. Разгадывать причины поступков Марты было любимым развлечением ее дочерей.
– В чайнике уже нет воды? Нет, не за этим я приехала. Хочу Энни‑Тряпичницу навестить.
– Энни‑Тряпичницу? А зачем она тебе?
– Да я все думала про то, что ты мне рассказала. Нехорошо с ней обошлись, так я тут кое‑что для нее собрала. Она ведь и Аиду у меня принимала, и Эвелин, и Ину, когда я тут жила, – сколько лет уж прошло. И твоих малюток принимала. Ну, я и прошлась по людям, рассказала, как с ней поступили, вот и насобирали мы немножко.
– Ты теперь до нее не достучишься. Говорят, заперлась в своей хибарке и носа не кажет.
Марта с трудом поднялась со стула, поставила девочку на пол.
– Посмотрим. Все равно пойду схожу, а то не по‑людски как‑то.
– Обедать к нам приходи. Том тебя в Ковентри отвезет, сама знаешь. Да, подожди‑ка.
Юна протянула руку и взяла с полки коробку из‑под печенья. Там лежали ее сбережения. Она сняла крышку, достала деньги.
– Возьми, от меня старушке передай. Так ее жалко.

Марта во второй раз дернула за медное кольцо дверного молотка, отлитого в виде заячьей головы. Где‑то в глубине дома глухо и жалобно затявкала собачонка, но никто не подошел. Марта отступила от двери и окинула взглядом дом.
Вид у него был почти нежилой. Красная краска на двери отстала, обнажив несокрушимый толстый темно‑зеленый слой, нанесенный, наверное, пару столетий тому назад. Водосточный желоб над дверью протекал, отчего на серых стенах образовались полосы и темные пятна ржавчины. На самом углу дома вплотную к стене стояла полная до краев бочка с дождевой водой. Деревянные оконные рамы прогнили и потрескались. Древние стекла в маленьких проемах были чисты, но внутри не было ничего видно из‑за задернутых занавесок.
Марта постучалась еще, на этот раз с силой.
– Эй, Энни, покажись‑ка, девушка! – Марта была старше Энни‑Тряпичницы на два года.
– Отцепитесь от меня!
– А вот и не отцеплюсь. Ну‑ка, открывай.
– Кто там?
– Как это кто? Марта Вайн в гости к тебе пришла, а ты старуху на порог не пускаешь. Ей‑богу, Энни, нехорошо.
– Знать тебя не знаю. Отцепись.
– Ты у меня троих принимала и двойню у Олив, дочки моей. Так что не притворяйся, что меня не знаешь. А то разозлюсь – тогда пеняй на себя. Обидно мне тут за дверью торчать. Слышишь, Энни? Я‑то до сих пор хорошего о тебе мнения была.
По голосу Марты было слышно, что она уже сердится, и старушка в доме, должно быть, это почувствовала. Что‑то в словах Марты – может быть, скрытая угроза – в ней отозвалось. Послышался стук отодвигаемого засова, потом еще одного. Дверь приоткрылась.
Едва слышным, скорбным голосом Энни попыталась изобразить вызов:
– Ничего я никому не должна – и тебе тоже.
– А кто говорит, что должна?
– Зачем тогда пришла?
– Помощь твоя мне нужна, Энни.
– Никому моя помощь не нужна больше. И сама я никому не нужна…
– Так, хватит! Сейчас же перестань себя жалеть. С тобой обошлись подло, но я пришла поблагодарить тебя и хочу, чтоб ты мне немного помогла. Так что хорош хандрить, и для начала скажи, что ты меня знаешь.
Энни еще чуть‑чуть приоткрыла дверь, всмотрелась в Марту и опустила глаза.
– Я тебя знаю, да.
– Тогда ты знаешь, что я тебе плохого не сделаю, и впустишь меня.
Войдя в комнату, Марта сняла шляпу и, не дожидаясь приглашения, села. Энни, еще больше сгорбившаяся и скрючившаяся с тех пор, как ее в последний раз видела Марта, невольно засуетилась – гостей ведь надо угощать. Извлекла из буфета щербатые чайные чашки и блюдца, выложила на стол буханку хлеба и выставила банку варенья. Марта осмотрелась. В избе было не прибрано и уныло, но Марта подумала, что вряд ли тут было намного опрятнее и веселее до невзгод, постигших Энни. По углам валялись кучи тряпья, но у очага было подметено, горшки, котелки и кастрюли были вымыты и расставлены рядами. С потолочных балок свисали сушившиеся и уже высушенные пучки трав и веток. Полки были заставлены старинными глиняными кувшинами и стеклянными банками.
Ни печки, ни плиты в доме не было, лишь котелок висел на поворачивающемся крюке над догорающими в очаге дровами. Марте вспомнился дом, в котором выросла она.
– Воды нужно, Энни. Пойду принесу.
Не дожидаясь ответа, Марта подхватила котелок и отправилась с ним на задний двор – она знала, там должен быть водяной насос. Она накачала в котелок воды и, вернувшись, повесила его и повернула крюк. Скоро котелок уютно засопел над слабым огнем.
Энни усердно распилила буханку черствого хлеба и села напротив Марты дожидаться, когда закипит вода.
– Хочешь знать, скольких я приняла? – сердито сказала она.
– Скольких? – спросила Марта.
– Я отмечала. С самого первого. Черточки ставила в тетрадке.
Энни встала, порылась в ящике стола, вынула видавшую виды тетрадь, раскрыла и показала гостье.
– Писать‑то я не умею, так что имен тут нету, заместо этого я ставила мальчишкам черточки, а девчонкам галочки. Считаю их. Горжусь я ими, Марта Вайн, пускай даже накажут меня за эту гордыньку. Своих‑то у меня, видишь, не было, отродясь не было, так я этих малюток считаю. Птенчиков моих. Слушай, знаешь, сколько их?
– Не томи.
– Вот это первый, глянь, уж больше чем сорок лет тому. Когда трудный случай бывал, так меня аж за тридцать миль звали. А вот последний. Тыща двести двадцать девять душ. А тут вот черным отмечены те, что померли у меня. Малютки. Таких отметок мало совсем. Я по ним плакала. Не слезами, а в сердце, Марта Вайн. И вот, на тебе, говорят мне – ни на что, мол, ты не годная.
– Бедная ты моя.
При этих словах уставшая сердиться и ругаться, вконец измученная Энни разразилась слезами. Марта, хоть и не стала к ней подходить, решив переждать, сама поднесла к глазам платок. Когда молоденькая женщина плачет – это еще ничего, подумала Марта, а вот старушка… Тяжело это видеть.
Когда Энни вытерла слезы, Марта сказала:
– Слушай, Энни, ну его, чай, а покрепче у тебя ничего нет?
Хлюпая носом, Энни встала и вынула из скрипучего буфета бутылку чего‑то темного. Поставив два пыльных бокала, она плеснула в них по чуть‑чуть.
– Терновый джин? – спросила Марта, попробовав. – Хороший. Сама делала?
– Ага.
– Энни, с тобой плохо обошлись. Это факт. Но не переживай ты так. Все нынче меняется, все. Ты в Ковентри была? Видала, как город изменился?
– Нет, как разбомбили, ни разу не была.
– Совсем другой город. Все поменялось. Кругом автобусы, машины. Телевидение. Ребятишки такого теперь понахватались – кто хорошего, кто плохого. Тут уж не до нас с тобой, Энни, есть дела и поважней.
– Поважней? Да у меня хлеб мой отняли! Пособие, говорят, дадут – на кой мне ихнее пособие, мне бы тетрадочку свою дальше заполнять, вот что, Марта. Это мое дело.
– А что там в церкви стряслось?
– Ерунда какая‑то. Я там подрабатывала, убиралась, пятнадцать лет уже. И тут приходит этот новый викарий – я ему не понравилась, видите ли, да он‑то мне тоже не шибко глянулся. И вот, говорит, я, дескать, стащила там чего‑то в церкви. Да нужен мне этот колокол и доска золотая! Там, конечно, гроши платили, и бог‑то бы с ними, коли мне бы настоящую мою работу снова разрешили. А они говорят: новые правила, новые правила. Какие еще новые правила? Я что, руки, что ли, не умею вымыть?
Марта положила на стол конверт с деньгами.
– Вот, возьми, хоть что‑то. Я тут поговорила с людьми – ты многим помогла, и все готовы тебе помочь. Тут немного, но все‑таки.
– Не надо мне милостыни. Не возьму я.
– Энни, это не милостыня. Люди тебя помнят и ценят. Все говорят – по‑скотски с тобой поступили. Там и от меня немножко есть.
– За что это? – Энни рада была перемене темы.
– Хочу тебя попросить кое о чем. Только не рассказывай никому. Я знаю, ты не проговоришься.
– Да я и не вижу никого. Ну, так что же за дельце‑то?
– Энни, мне больше не к кому обратиться. Плесни‑ка мне еще джину, сейчас расскажу.

26

Рита дремала у камина. Угольки уже едва тлели. Рита еще не совсем уснула, но уже и не бодрствовала, когда в дверь постучали. Сначала было не пошевелиться, тело будто сковало, а грудь сдавило. Но вот постучали еще, на этот раз громче, и она вышла из оцепенения.
Должно быть, Уильям, подумала она. Кто еще явится к ней вот так, как снег на голову? Сквозь круглое матовое стекло с морозным узором она увидела – кто‑то стоит на пороге. В прихожей она бросила взгляд на отражение в зеркале: по щекам разлился румянец, глаза припухли от жара и дремы. Ею овладело двойственное чувство. Она знала, что будет, как только она его впустит, и от этого сердце забилось быстрее. Но когда он уйдет, она почувствует опустошение – так стоит ли открывать дверь? Она открыла.
Но это был не Уильям. Перед ней стояла старая женщина в мешковатой черной одежде. На голове у нее была шляпа с широкими полями, украшенная булавкой, – такой фасон, пожалуй, был в моде в тридцатых годах. В руках у гостьи был горшок с каким‑то цветком. У Риты вдруг закружилась голова. Улица поплыла, вздымаясь волнами. Уж не сон ли это? Вроде бы нет.
– Что вам угодно?
– Вы Рита?
– Да.
– Я Марта Вайн.
Рита продолжала смотреть с недоумением, тогда Марта пояснила:
– Теща Уильяма.
Рита закрыла глаза и тихо простонала.
– Я не ругаться пришла, Рита. Поговорить надо.
Рита долго молчала, казалось, она вот‑вот лишится чувств. Наконец она открыла глаза, окинула взглядом улицу и пригласила Марту войти.
В гостиной Марта поставила цветок на каминную полку, рядом с фотографией Арчи.
– Это вам. Красивый, правда? Пахнет приятно. Это ваш муж?
Судя по взгляду Риты, цветок ей вряд ли показался привлекательным. Будто из живой изгороди выхватили, подумала она.
– Да. Присаживайтесь, миссис Вайн. Хотите чаю?
– Не нужно. Я на пару минут. Они ведь во Франции вместе воевали? Уильям и ваш муж?
Рита села и прикрыла рот кончиками пальцев. Так, сквозь пальцы, и сказала:
– Вместе.
– Уильям много о нем рассказывал. Наверное, сильно переживает, что нет его. Да и вам, наверное, тоже его очень не хватает.
– Не хватает.
– Он вам нужен? Я про Уильяма. Сами‑то как считаете?
Рита поднялась и подошла к окну, повернувшись к Марте спиной.
– Не знаю. Иногда мне кажется – нужен. А потом думаю – нет, не нужен. Знаете, я за ним не бегала. Он сам пришел. Я не собиралась его отбивать.
– Слушай, Рита, я тебя не корю. У меня самой такое было.
Рита повернулась и посмотрела на Марту.
– Вот так. Правда, я за это заплатила. После этого мы с мужем больше не разговаривали, до самого конца. Глупая была. Так все и шло, я ничего не делала, а потом он умер, и уже было поздно. Не скажу, чтоб он так уж ни в чем виноват не был. Да что толку виноватых искать, так я теперь считаю. Надо делать что‑нибудь, вот что главное.
Рита снова села, обхватила себя руками.
– Реши для себя, нужен он тебе или нет. Если уж никак не расстаться – ну, тогда чего и говорить. Тогда придется ему заплатить за это, и Олив, и детям достанется. А коли можешь без него – надо кончать это дело.
– Я же вам говорю, он сам приходит. Я его вообще не звала. И всегда говорю, чтоб он больше не приходил. Но когда он здесь, мне не удержаться.
– Удержаться. Сучка не захочет, кобелек не вскочит, Рита. Это мы, женщины, калиткой распоряжаемся. Открываем ее или на замке держим. Ты женщина интересная, перед твоей калиткой мужики никогда не переведутся. Только тебе определиться надо.
– Откуда вы узнали, где я живу?
– Господи, Рита! Кто его фургон не знает? На борту же написано: «Уильям».
– Не все так просто, как вам кажется. Все эти пять лет я будто умирала постепенно. А тут он появляется, и я снова оживаю.
Марта встала, собираясь уходить.
– Оно и просто, и непросто, вот как мне кажется. Только еще раз говорю – решить надо. И потом, я тебе кое‑что дала, оно поможет.
– Поможет? Что это мне поможет?
– Увидишь. Проводи‑ка меня.
Стоя на пороге, Марта сказала:
– Уильяму хочешь – говори, что я приходила, не хочешь – не говори, твое дело. Я‑то, конечно, не скажу. Надумает со мной поспорить – пожалуйста, пусть приходит. А так – слова не пророню. И еще.
– Что еще?
– Цветочек, что я принесла. Если он тебе не понравился, можешь выбросить. Но только через неделю. Раньше не выкидывай, а то беду накликаешь. Запомни. Чтоб горя не было. Прощай, Рита.
Рита закрыла за Мартой, прислонилась к двери спиной. До самой этой секунды она все время сдерживала дыхание. Наконец вбежала в гостиную и, прижавшись носом к стеклу, окинула взглядом улицу – но Марты не было видно. Как будто она и не приходила.
Рита посмотрела на камин. Потом подняла взгляд на каминную полку – там стоял горшок с цветком. Непонятно, что это за растеньице, довольно жиденькое, с ярко‑зелеными травянистыми листьями. Она принюхалась. Запах странный, резкий, но душистый, вполне приятный. Рите не хотелось оставлять цветок в доме. Может быть, сразу на помойку? Но что‑то в последних словах Марты, подпущенных на прощанье, остановило Риту. Она решила оставить цветок.

27

По поводу возвращения всей честной компании – Бити, Бернарда, Кэсси и Фрэнка – закатили настоящий пир, как будто они уезжали не за пятьдесят миль, а вырвались из пламени войны где‑нибудь на Дальнем Востоке. Каждая из сестер внесла свою лепту: открыли банки лосося, намазали маслом сэндвичи, нарезали ветчины и языка, свеклы и красного лука, выставили бутылки крепкого портера и темного эля. И если Бити можно было назвать блудной дочерью, то никто не завидовал.
Кроме Аиды, старшей из сестер, которая считала, что ее незаслуженно оставили в стороне от всех этих приготовлений. Бразды правления приняла на себя Олив: она всех тиранила стараясь устроить из встречи что‑то необыкновенное. Юна вызвалась испечь торт, но Олив пропустила ее слова мимо ушей и купила торт в магазине. Эвелин и Ина раздобыли свиной окорок, но Олив попросила Юну принести ветчины. Аида вызвалась доставить бутылку хереса, но Олив послала Уильяма за пивом.
– Вот так всегда, пропади оно пропадом, – жаловалась Аида Марте, пытавшейся защищать Олив: ей, мол, в последнее время нелегко. Но Аиду было не пронять.
– Никого ведь не слушает, кроме себя, а ты ее выгораживаешь, бедненькую. Всегда так, черт возьми.
Марта хотела было ей ответить, но тут явились блудные дети. Уильям съездил за ними на автобусную остановку, и вот они уже шумной стайкой толкались в дверях. Все друг другу улыбались, целовались, обнимались, а кое‑кто и всплакнул.
– Бернард, что это у тебя с рукой? – спросила Марта. – Давай сюда пальто. Фрэнк, иди‑ка, поцелуй меня, бабуля по тебе скучала. Посмотрите‑ка, как он вырос! Кэсси, во как вымахал‑то, а?
– И правда, вырос, – подтвердил Том. – Теперь уже и в футбол можно погонять, верно?
– Берите ветчину, язык, берите… – начала было всех угощать Олив.
– Да дай ты им хоть в дом‑то войти, Олив, господи ты боже мой! – вскипела Аида.
– Стульев у нас хватит? – обеспокоилась Эвелин.
– Дай Бернарду пивка, – сказала Юна. – А что это у тебя рука перевязана, Бернард? Ина, тащи стулья из‑под навеса, а то точно не хватит.
– Тут лосось, вот сыр…
– Вот это по‑царски, – сказала Бити. – Том, иди‑ка нас поцелуй!
– Не приставайте к нему! – крикнула Юна.
– Посмотрите‑ка на этих двойняшек! – воскликнула Кэсси. – Что за прелесть! Дай‑ка их сюда, я их поцелую! И другую тоже!
– Э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э… Бернард… ты что… в переделке побывал? – спросил Гордон, наливая орехового цвета пиво. – Держи…
– Свеклы всем хватит…
– Ради бога, Олив, перестань суетиться! – снова не выдержала покрасневшая Аида.
Все разделись, расселись, все выпивали и разговаривали, а Марта сидела в своем кресле под часами и радовалась – как все хорошо. Она взяла кочергу и с удовольствием рьяно сунула ее в горящий уголь. Все под одной крышей. Такими мгновениями она наслаждалась, как любители смакуют каждый глоток коньяка хорошей выдержки.
– А ну‑ка, Фрэнк, расскажи мне, как вы там жили, – попросил Том. – Садись сюда. Что это за Рэвенскрейг? Скотина у них там есть?
Фрэнк присел на ручку кресла, в котором сидел Том, и сказал:
– Только гончие псы капитализма и гиены империализма.
– Как ты сказал?
– Рэвенскрейг основали для эксперимента по борьбе с капиталом. Мы были важной альтернативой.
– Да ты что? Лимонад смотри не пролей.
– Извините. Так вот. Видите ли, там собрались лучшие умы страны, включая меня. Мы должны были вооружиться на борьбу с натиском меркантильной дешевки, которая компро… компро…
– Компрометирует, – пришла ему на помощь Бити, присевшая на корточки рядом с ним – послушать.
– Компрометирует рабочий класс и девальвирует его социальные ценности.
– Господи помилуй, – сказал Том. – И что все это значит?
– Не знаю, – ответил Фрэнк. – Но пока все из Рэвенскрейга ненадолго уехали из‑за логических разногласий.
– Идеологических, – поправила Бити, глядя на Тома. – Мы перегрызлись.
– Понятно, – сказал Том, отпивая глоток темного эля и ничего не понимая. – А еще ты там что‑нибудь узнал, Фрэнк?
– Узнал. Там все трахались напропалую.
Бити повела бровью. Том поковырял пальцем в ухе и извлек на свет капельку серы. Из‑за гомона больше никто слов Фрэнка не услышал. Бити сказала:
– Фрэнк, не нужно здесь так же открыто обо всем говорить, как в Рэвенскрейге.
– А почему? – не без оснований удивился Фрэнк.
– Там свои правила, здесь свои. Вот и все. Верно, Том?
– А? Ну да. Наверно. Фрэнк, когда снова к нам на ферму приедешь?
На другом конце комнаты Кэсси тоже расспрашивали – о плывущих над Оксфордом шпилях, о таинственном и диковинном Рэвенскрейге.
– Что за люди там живут? – любопытствовали Юна и Уильям.
– Шикарный народ, – ответила Кэсси, – вроде умные, а за душой ни гроша.
– Ха! Одно слово – леваки хреновы! – обрадовался Уильям.
– Я сама из левого лагеря, я так решила, – сказала Кэсси. – Я махровая радикалка. Вот. А вы – набивайте себе мошну капиталистическим дерьмом, если хотите, мне‑то что.
– Вот это ни фига себе! Они и до нее уже добрались! – засмеялся Уильям.
– Так что же там за жизнь? – не терпелось узнать Юне.
– Секс на завтрак, на обед и на ужин. Было бы желание. А в свободное время толстенные книжищи читают. Вот, правда, моются редко, поэтому‑то я ни на кого из них и не запала. Кроме одного. Джорджем зовут. Я ему велела помыться, до тех пор, мол, ко мне не прикасайся. Вот как раз когда он мылся, это все и случилось.
– А что случилось‑то?
– То, из‑за чего мы домой вернулись. Сэндвичи с языком и огурчиками остались? Есть еще сэндвичи? Пойду‑ка возьму.
Уильям и Юна остались сидеть с пустыми кружками в руках. Они смотрели друг на друга.
– Ну что? – сказала Юна. – Чего ты сидишь, как лакей капитализма? Сходи налей пива.
В другом углу Бернард терпеливо что‑то объяснял Аиде, Эвелин и Ине. Он расставил ладони
ровно на полметра друг от друга, как будто хвастался, какую рыбу поймал.
– Есть там свои достоинства и свои недостатки. Ни один социальный эксперимент не проходит без трудностей – на то он и эксперимент. Нам повезло: в Рэвенскрейге мы общались с интеллектуалами высшей пробы. Но иногда такому гению трудно бывает сдержать некоторые склонности, свойственные его природе. И нам ведь все же удалось ввести определенные правила общежития…
– Как же без правил, – согласилась Аида. – Без правил нельзя.
– Верно, Аида, Бити обеими руками подписалась бы под твоими словами, она добилась успеха – кое‑какие правила были приняты, и, можно сказать…
– Бернард, еще сэндвич?
– Спасибо, Олив.
– Забрать у тебя стакан? У тебя же рука не действует, перевязана вон вся, да ведь?
– Послушай, мы разговариваем! – прошипела Аида.
– Я только сказала…
– Мы разговариваем, ясно? Хватит везде лезть. Так на чем ты, Бернард, остановился?
Побледневшая Олив удалилась со своим подносом сэндвичей.
Слетали пробки с новых бутылок пива, откупоривался херес, сэндвичи поедались, убывали в размере торты. Рэвенскрейг еще долго оставался предметом разговоров, но когда все вопросы были уже заданы, а все ответы получены и обдуманы, почему‑то никому из тех, кто там не побывал, так и не стало понятнее, что же это за Рэвенскрейг и кем он населен. Бывшие рэвенскрейгцы с таким же успехом могли бы описывать жизнь на других планетах. Их рассказы были так же туманны, как у тех, кто бывал на спиритических сеансах у Эвелин и Ины.
Но Рэвенскрейг уже ушел в прошлое. Этот необыкновенный эпизод в жизни семьи остался позади, как и война. И прелесть их шумного застолья была в том, что они как бы показывали – мы уцелели и в Рэвенскрейге, как уцелели во время страшных бомбежек Ковентри. Да, остались отметины, шрамы, но мы теперь сильнее и мудрее. И снова по праву пируем – пивом и сэндвичами с ветчиной.
Фрэнк играл с детьми Олив и двойняшками Юны, и всем было радостно, что малыши поладили между собой. Особенно довольна была, что они вернулись домой, Кэсси. Вот и Фрэнк снова в кругу семьи. Жить в Рэвенскрейге было интересно, порой даже дух захватывало, иногда, правда, было и страшновато и только изредка убийственно скучно. Временами она даже находила утешение в том, что ее соседи, люди, куда более безумные, чем она, вроде бы прекрасно идут себе по жизни. Тем не менее неприятность с Перегрином Фиком очень кстати положила конец этому приключению. Бернард, конечно, воздал профессору по заслугам, и тому пришлось потом прибегнуть к философии, чтобы объяснить студентам, откуда у него синяк.
Кэсси тогда была в ярости и сама чуть не сломала руки и даже пальцы ног о спину Фика, когда он на четвереньках выползал с территории коммуны, а теперь она вот улыбается. С улыбкой она подняла глаза и увидела, что ей в ответ смеется отец. Он сидел положив ногу на ногу на сушилке рядом с кухонной раковиной. Она на миг замерла и улыбнулась еще шире – давненько его не было. Кэсси обвела всех взглядом – не видит ли старика еще кто‑нибудь. На Марту нельзя было не посмотреть, и та, хоть и разговаривала увлеченно с Иной, глянула на Кэсси – от ее взора ничто никогда не ускользало.
– Что такое? – спросила Марта. – Кэсси, в чем дело?
– Ничего, – ответила Кэсси.
Но Марту не так‑то легко было сбить со следа. Она не собиралась отставать от Кэсси, как вдруг разразилась буря.
– Дай мне пальто! – завопила Аида, позвав пальцем Фрэнка. – Принеси мне мое пальто!
– Пусть сама возьмет, если ей нужно! – криком ответила Аиде Олив, уставившись на нее немигающим взглядом, но обращаясь к Фрэнку.
В комнате мгновенно воцарилось молчание, все повернулись к ссорящимся.
– Подай мне пальто! Я больше ни минуты не могу оставаться с этой тупицей надоедливой. Я ухожу!
– Фрэнк, стой! – надсадно вскрикнула Олив.
– Так, спокойно, – сказал Том.
– Спокойно? – выплюнула Аида. – Как можно оставаться спокойным, когда эта дурища психованная все время действует вам на нервы. Бока ей намять пора, вот что.
– Полегче, – вмешался Уильям. – Не трогай Олив. Сама ты, Аида, дура психованная.
– Дадут мне, наконец, пальто? Гордон, ты так и будешь сидеть и смотреть, как Уильям меня оскорбляет?
– И правда, Уильям, придержи‑ка язык. – Гордон вдруг перестал заикаться и договорил фразу до конца.
– Это мне‑то язык придержать? Ты слышал, как она Олив назвала? Ну, и что же ты мне сделаешь?
– Увидишь, – ответил Гордон
– Ну что вы как дети! – сказал Бернард.
– И что же я такое увижу? – Уильям перешел на крик. Кровь ударила ему в голову, глаза влажно заблестели. – Видели уже раз, как ты хоронился, когда люди во Франции воевали.
– Перестань, Уильям, – сказал Том.
– Прятался, прятался! В солдатики, блин, в ПВО играл – пересрался потому что! Ну, и что он сейчас сделает?
– Не прятался он, – попробовала вступиться Кэсси. – Я видела его ночью во время бомбежки.
Но ее никто не услышал – теперь кричали все. Марта постучала палкой по угольному ведру. Обычно при этом все утихомиривались, но сейчас шуму только прибавилось.
В суматохе Аида наконец надела пальто и вышла с Гордоном через черный ход, и никто не успел их остановить.
Помолчав, взрослые попытались понять, что произошло, а дети возились на полу с игрушками, делая вид, что не слушают. Эвелин утешала Олив, которая то и дело снова разражалась слезами, а Бернард и Том пробовали разговорить Уильяма, ушедшего в себя. Марта сидела в своем кресле и молчала. Такое на ее памяти бывало не раз – и когда дочери были еще маленькими, и потом. И в шесть лет, и в шестнадцать, и в шестьдесят люди бранятся все так же. Жаль только, что случилось это в такой день, но Марте вполне понятно было, почему они поссорились сейчас.
Кэсси не хотелось участвовать в начавшемся дознании, и она вышла в сад за домом выкурить сигарету. Из сада ей видны были три городских шпиля. Шпиль церкви Святого Михаила, на который она поднималась (или думала, что поднималась) в ночь бомбежек, был самым высоким. Она села на скамью, поставленную отцом много лет назад, и устремила взгляд на заросший сорняками сад. Вдруг откуда‑то из коричневой земли, зеленой травы и далеких шпилей перед ней снова возник отец. Он ласково смотрел на нее, но на этот раз без улыбки. Печально покачал головой и исчез, и, хотя он уже много раз являлся ей, сейчас она вдруг расплакалась.
Вскоре из дома вышел Уильям и увидел в саду Кэсси.
– Подвинься чуть‑чуть, – попросил он. Кэсси подвинулась. Поднося зажигалку к сигарете, он спросил:
– Кэсси, ты плачешь? Не надо. Все это так только. Я ведь не думаю того, что наговорил. Хочу извиниться.
– Я не об этом, – сказала Кэсси.
– А о чем же?
– О папе. Он был такой грустный. Он всегда такой печальный. И сейчас ему, наверное, грустно.
Уильям надул щеки и потянул пальцами брюки на коленях. Говоря с Кэсси, всегда нужно напрягать мозги.
– По‑моему, дед не так уж и грустил, насколько я помню.
– Уильям, ты счастлив?
– Господи, Кэсси, чего это ты?
– Счастлив или нет?
– Нет. Правда, в последнее время я думаю про это. И прихожу к выводу – ну и что, что нет счастья? Я все больше думаю: а может быть, и не нужно в этой жизни все время быть счастливым.
– Что же тогда нужно?
Уильям едва заметно улыбнулся:
– До этого я еще не додумался. И в этом тоже ничего страшного, правда?
– Ну да. Уильям, что ты там такое говорил про Гордона? Во время войны. Это все не так. Я его видела в ту ночь, когда бомбили. Видела, чем он занимался.
Уильям потушил сигарету.
– Лишнего сказал. Хреново мне в последнее время. Извинюсь перед ним, как увижу. Ну что, пойдем в дом?
Кэсси поднялась и пошла за Уильямом, но перед дверью оглянулась – нет ли отца. Его и след простыл.
Эвелин и Ина собирались уходить. Олив расставляла посуду, Юна и Том одевали близнецов.
– Вот так вернулись домой, – сказала Марте Бити.
– Главное – вы снова с нами, – ответила Марта. – А потом, одни возвращаются, другие встречают – им ведь тоже себя показать надо.

28

Фрэнк и Кэсси остались у Марты. Бити и Бернард тоже пожили у нее пару месяцев, но перед Рождеством решили снять квартиру в переулке Пейнз‑лейн, ближе к городу. Оба нашли преподавательскую работу в Союзе образования рабочих – считали, что должны отработать предоставленные им возможности. И хотя они не стали бы направлять своих воспитанников в Рэвенскрейг, оба верили в то, что пролетариату нужно образование. В конце концов, кто‑то должен возглавить неизбежную революцию, которая последует за крахом капитализма.
Но в Ковентри до конца капитализма было еще далеко. Послевоенные фабрики перековывали мечи и копья не на орала и серпы, а на гражданские самолеты и «седаны» восьмой серии. Восстановление шло полным ходом, хотя и не всегда так, как задумал главный архитектор.
– Это неправильно, – говорил Бернард. – Они его совсем не слушают.
Они стояли в недавно построенном торговом районе в центре города и дрожали в зимних пальто. Здесь было найдено компромиссное решение задуманной пешеходной зеленой зоны с магазинами, и на Смитфорд‑стрит, там, где автомобильное движение планировалось запретить, проложили новую дорогу.
– Не надо нам было отсюда уезжать, – с горечью сказала Бита. – Нужно было остаться, пройти в Совет и драться до последней капли крови. Зря только время потеряли на дурацкие игры в этом Рэвенскрейге.
– Мы с тобой вряд ли погоду сделали бы, – грустно сказал Бернард. – Сдается мне, кое‑кто набил себе кошелек.
– А кое‑кто получил на лапу, – добавила Бити.
– А кое‑кому в карманы позалезали, – подхватил Бернард.
– А кое у кого задницу облизали.
– Как‑как?
Бити пожала плечами. И вдруг засмеялась:
– Пойдем в «Золотой крест», пива хочется. В этом‑то старинном пабе рядом с разрушенным
собором, за парой кружек пива, поругивая оскандалившихся архитекторов, дельцов, у которых везде все схвачено, продажных членов Совета, испортивших дело возрождения Ковентри, Бити и Бернард и решили, что будут выдвигаться в Городской совет.
Через несколько дней после застолья по поводу возвращения блудных детей Уильям снова пришел к Рите.
– Я ненадолго, – сказал он.
Рита провела его в гостиную. Когда он попытался обнять ее, она прижала ладонь к его груди и немного отступила.
– Уильям, я так не могу: забегаешь на минуту, а потом ищи ветра в поле.
Уильям рухнул на диван, почесал в затылке, посмотрел на нее. Его ноздри затрепетали. Потом он взглянул на фотографию Арчи, стоявшую на каминной полке.
– Ты ни в чем не виновата. Ни в чем. Рита села рядом с ним, положила руку ему на колено.
– Я по ночам плачу.
– Правда?
– Да. Плачу, потому что до сих пор по Арчи тоскую и по тебе тоже. Ты со мной и не со мной. Мы как будто вместе – но мы не вместе. Ты так устроил, я теперь только и делаю, что о тебе думаю, но быть с тобой не могу.
У Уильяма опять защекотало в носу. Он обвел взглядом комнату, словно пытаясь найти решение, ища подсказки – что ей ответить.
– Рита, чем‑то у тебя тут попахивает.
– Ты очень романтичен!
– Говорю, как есть.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что это от меня? – засмеялась Рита.
– Ну конечно, не от тебя. В доме чем‑то.
Он снова быстрым взглядом окинул комнату. Остановиться было не на чем. Обычные безделушки, портрет Арчи и цветок в горшке на каминной полке.
– Иди ко мне, дай я тебя обниму.
На этот раз Рита не сопротивлялась – наоборот, прижалась к нему. Он зарылся носом в воротник ее блузки, вдыхая ни на что больше не похожий пьянящий запах, природный аромат ее тела, приковавший его к ней. Ради него он и приходил. Он глубоко вдохнул. Запах был крепкий, пряный. От него проходило помешательство и наступало здравомыслие. Это был оазис. Островок в темноте. От такого аромата и не оторваться.
Но Уильям оторвался. Он выпрямился, и его ноздри снова дернулись. Что‑то не давало ему покоя. Он опять скользнул взглядом по комнате.
– Ты что?
– Мне надо идти, – со вздохом сказал он. – Правда надо. Послушай, Рита, – сказал он, вставая. – Вот‑вот Рождество. Сколько‑то дней я не смогу к тебе приходить. Праздники. Ребятишки и все такое. Все будет хорошо, правда же? Рождество все‑таки.
– Все будет хорошо, – тихо сказала Рита. Она понимала – Уильям прощается.
Он наклонился поцеловать ее. Она подставила щеку, он чмокнул ее и вышел через парадную дверь. Она не стала его провожать. Дверь негромко защелкнулась за ним. Рита задумчиво смотрела на цветок в горшке на каминной полке.

Рождество 1951 года выдалось не самым веселым и по другой причине. У сестер был обычай – ходить в гости друг к другу, по возможности всем вместе. Но Аида и Олив друг с другом НЕ РАЗГОВАРИВАЛИ.
Так как НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ было особенно трудно, находясь в одном помещении, искусство увиливать от встреч друг с другом по своей тонкости и точности превзошло технологию изготовления бомб, которой почти все сестры научились во время войны. Если в какой‑то день все вместе шли в гости, необходимо было заранее выяснить, когда одна собирается уходить, так, чтобы после этого могла прийти другая, и две враждующие сестры как бы вступили в сговор, хотя ни за что бы в этом не признались.
– Пусть эта дура делает что хочет, – заявила одна.
– Пусть эта дуреха поступает, как ей заблагорассудится, – сказала другая.
Остальные старались не принимать ничью сторону, даже если кто‑то больше сочувствовал одной из них. Эвелин и Ина всегда считали Аиду слишком властной, в то время как Юна и Бити нисколько не скрывали, что их раздражает суетливость Олив и ее болезненное желание за всеми углядеть. Кэсси, выслушивая доводы сестер, склонялась то на одну, то на другую сторону.
– Но у Олив – золотое сердце, – старалась Кэсси убедить Бити.
– Да, Кэсси, но она пользуется этим, чтобы все чувствовали себя обязанными ей, – отвечала Юна.
– Наверное, так и есть.
Или же Кэсси говорила:
– Но Аида просто старается быть со всеми нами справедливой.
– Это, Кэсси, конечно, так, – отвечала Ина, – но ей всегда и везде нужно настоять на своем.
– Вообще‑то, да.
Марта не вмешивалась и прямо сказала и Аиде, и Олив, что они ведут себя как школьницы. Но, что бы ни случалось, пирог всегда разрезался на восемь равных частей. Так должно было произойти и в этот раз.
– Бабушка, – спросил как‑то Марту Фрэнк, – а почему тетя Олив и тетя Аида друг с другом не разговаривают?
– Они друг дружку в Ковентри послали. Фрэнк непонимающе заморгал.
Марта вычистила трубку и набивала ее свежим табаком.
– Так говорят, когда друг с другом не разговаривают, – в Ковентри послал.
– Это из‑за того, что тогда за столом получилось?
– Ну, все говорят, что из‑за этого, но на самом деле это не так. Из‑за того, что за две минуты случилось, разговаривать не перестают.
– А из‑за чего перестают?
Марта раскурила трубку, выпустила облако синего, сладко пахнущего дыма. Фрэнк внимательно смотрел на нее сквозь дым. Наверное, этот дым попал ей в глаза – они заслезились. Ответила она не сразу.
– Это все призраки, – сказала она.
– Призраки?
– Они. Если с человеком не разговаривать, можно его в привидение превратить. Убить так можно человека, понимаешь, в камень обратить. Зато он рядом, можно мучить его без конца. Никогда так не делай, слышишь меня, Фрэнки?
– Хорошо, бабушка.
– Вот так. А теперь ступай поиграй у себя, а я отдохну чуток.

29

Аида и Олив были на ножах весь 1952 год и большую часть лета 1953‑го. От этого страдали все – приходилось идти на ухищрения, чтобы открыто не встать ни на чью сторону и продолжать одинаково доброжелательно разговаривать с обеими. Хотя Марта и твердила, что встала бы на колени, лишь бы две сестры одумались, ее больные суставы не позволили бы ей разыграть такую сцену, да и вообще Марта не склонна была к театральным жестам. Некоторое время она просила и увещевала, но стало только хуже. И она прекратила попытки. В конце концов, она по своему опыту кое‑что знала о том, что такое долго молчать, и вполне понимала, что может нарушить такое молчание, а что – нет.
Кэсси и Фрэнк жили у нее и не доставляли ей особых хлопот. Фрэнк вырос и теперь ходил в школу и обратно со стайкой местных ребятишек. Кэсси пока не беспокоили ее наваждения. Что бы там ни случилось в Рэвенскрейге, от тамошней жизни она все же стала держаться увереннее, умела теперь отстаивать свое мнение вместо того, чтобы дуться и уходить в себя. А время от времени к ней даже приезжал из Рэвенскрейга молодой человек по имени Джордж.
Марте Джордж понравился. Она смеялась над его шутками, хотя и понимала, что он старается очаровать ее, чтобы добиться Кэсси. Фрэнку он нравился тоже. Все трое развлекали Марту рассказами о жителях замка Рэвенскрейг – так они его называли. Несколько раз Джордж оставался на ночь. Ему стелили на полу в гостиной. В эти ночи Марта часто слышала, как скрипят половицы, как кто‑то шепчется или старается неслышно подниматься по ступенькам, но ничего не говорила, рискуя вызвать своей терпимостью негодование некоторых из сестер. Марта пришла к выводу, что все беды валятся на голову Кэсси не из‑за связей с мужчинами, а из‑за поздних шатаний по улицам, когда она ищет приключений на свою голову. Она смирилась с тем, что Кэсси никогда не найдет себе мужа, который сохранит ей верность даже в те времена, когда она превратится в дриаду или будет накоротке с духами. Ждать такого от парней – это чересчур. Так что, раз Джордж оказался ей постоянным другом (почти «ее молодым человеком», как у всех девушек), это стоило только поощрять.
Бернард и Бити всегда с Джорджем ладили, были рады ему и теперь. А когда в Ковентри наезжала и присоединялась к ним Лилли, обычно останавливаясь у Бити и Бернарда на Пейнз‑лейн, казалось, что дом Марты перетягивает к себе жителей Рэвенскрейга или, по крайней мере, их радикальное крыло и они становятся ей чем‑то вроде второй семьи.
– Кто не брезгует простым хлебом с маслом да не чурается воды с мылом – добро пожаловать, – не раз говорила Марта, когда ее спрашивали, не в тягость ли ей все эти странные гости.
Но вот как‑то летом Марта сказала, что Том и Юна зовут Фрэнка пожить на ферме, и вдруг свое гостеприимство предложила Аида.
Кэсси пришла в ужас:
– Ну нет! Туда мы не поедем! Да вы что! И чего это она вдруг сейчас спохватилась, когда нам это и не нужно совсем?
– Неподходящее там место, – согласились Ина и Эвелин. – Подумать только про эту его кошмарную каморку!
– Брр! – поежилась Юна.
– Она вызвалась, чтобы меня уесть, вот где собака зарыта, – сказала Олив, в последнее время перенимавшая у матери самые яркие изречения.
– Тебя‑то это как трогает? – ответила Марта. – Кроме тебя, и думать будто не о чем больше.
Но Марта понимала, что в словах Олив была правда. Из всех сестер только Олив и Аида не успели внести свою лепту по уговору поочередно брать Фрэнка на воспитание. Олив и Уильям пережили черную полосу, и у них вдруг, всем на удивление, дело пошло на лад. На Рождество что‑то произошло, отчего поступь Олив приобрела девичью пружинистость, а глаза заблестели новым знанием. И вражда с Аидой отступила на второй план. Но ее действительно «уедала» мысль о том, что из‑за неожиданного предложения Аиды она, Олив, останется единственной сестрой, вроде бы не поддержавшей семью в тяжелые времена.
Бити с готовностью обсудила этот вопрос с Мартой.
– Мам, пускай он у Аиды тоже поживет. Не знаю, конечно, чего это она вдруг. Просто к нам‑то Фрэнк приехал, когда все считали Рэвенскрейг гнездом порока, и ты разрешила. А тут скажут, мол, в такое место пустила мальчишку, а в дом к своей дочери не пускает. Хорошо ли это? После этого она и с тобой разговаривать перестанет.
Марта знала, что Бити права. Бити оказалась умнее всех сестер, вместе взятых. Нужно было ненадолго отправить Фрэнка к Аиде и Гордону.
– Пусть остаток лета побудет у Тома с Юной, – предложила Бити. – А к началу учебного года поедет к Аиде. Кэсси может здесь остаться, если ей там невмоготу, а на выходные будет забирать его.
Марта печально и задумчиво посасывала трубку.
– Так тому и быть.
– Хотя мне и самой не очень‑то хочется мальчишку им отдавать, – призналась Бити. – Эта каморка Гордона и все такое.
И Фрэнку дали в разгар лета побыть на ферме. Кэсси была этому рада: можно было вернуться к любимому занятию – верховой езде. А Фрэнк убедился, что Человек за Стеклом все там же. Дощатый мостик через ручей зарос спутавшимися кустами крапивы, ежевики, наперстянки и кипрея. Пролезть под мостик к своей старой святыне оказалось трудно. Когда он все‑таки пробрался туда, у Человека за Стеклом вид был вполне безмятежный, правда, он не захотел разговаривать.
– Ты что – послал меня в Ковентри? – спросил у него Фрэнк.
Молчание означало лишь, что ответом могло быть «да» или «нет». Когда Фрэнк по‑рачьи выбирался из берлоги, голова у него застряла, отчего он не на шутку было перепугался.
Больше он с головой туда не влезал, опасаясь снова попасть в ловушку, но старался поприветствовать Человека за Стеклом издали, давая ему хотя бы знать, что он еще рядом. Остаток лета прошел как видение: луга с буИной зеленой травой, сенокос, ячменные поля, уборка урожая, влажные вечера и внезапные грозы. В окружающем мире от Фрэнка так мало зависело, а чередование дней и ночей так незаметно сливалось в один быстролетящий день, что его жизнь напоминала скольжение сверкающей голубой стрекозы над водой пруда за полями.
А дни и правда шли, и лето того года перешло в осень не ровным поворотом дверной петли и не вращением огромного колеса: в один прекрасный день за летом будто сразу захлопнулась дверь. Враз начали осыпаться синий терновник и рубиновая бузина, алый боярышник, иссиня‑черная ежевика и паслен.
Сначала Фрэнка снова привезли к бабушке, где ему ласково сообщили, что он «недельку‑другую» поживет у тети Аиды и дяди Гордона, потому что бабушке нужно немного поправиться.
На самом деле ничего из ряда вон выходящего со здоровьем Марты не произошло – все те же старческие недомогания. Ему так сказали, чтобы он не спорил, – он и не стал. Он привык к тому, что вечно курсирует от одной тетки к другой, и считал, что у всех детей так. Он никогда не задумывался, почему трое детей тети Олив и двойняшки тети Юны не переезжают с места на место. Он научился сам паковать те вещи, которые были ему нужны, а не оставлять это на чье‑то усмотрение. В день, когда за ним должен был заехать Гордон и Фрэнк спустился вниз со своим стареньким чемоданчиком, Кэсси снова расплакалась.
– Не вешай носа! – сказал Фрэнку Уильям, только что заехавший к ним со своими овощами.
Он повернулся к Кэсси и сказал:
– Не переживай за него: он там этим привидениям покажет – сразу окочурятся!
От его слов Кэсси только заплакала громче.
– Хватит, – сказала Марта. – Всего‑то через три улицы от нас.
Она немного преуменьшила – Гордон посчитал, что ехать достаточно далеко, выкатил по этому случаю свой «седан» восьмой серии, сделанный в Ковентри, и оставил его урчать у парадных ворот в ожидании Фрэнка. Бережливый Гордон большую часть года держал автомобиль в гараже и только в особые дни да по праздникам выезжал на нем. Фрэнк ехал в свое новое пристанище, понимая, какая честь ему выпала. Гордон вел машину медленно, осторожно, просчитывая каждый миллиметр пути.
Если говорить только о жилой площади, то Гордон и Аида всегда были лучше других готовы принять Фрэнка. Их оштукатуренный каменной крошкой мрачный дом с шиферной крышей на Бинлироуд, стоявший чуть поодаль от дороги и почти закрытый елями, можно было даже назвать роскошным Когда автомобиль бесшумно подкатывал к дому, Аида уже ждала на пороге. Руки ее были сомкнуты под подбородком, губы безмолвно двигались, как будто она собиралась загадать три загадки: отгадаете – впущу.
Гордон оставил Фрэнка в автомобиле, сам вышел и открыл ему дверь, как юному принцу. Потом взял его чемодан и изящно понес к дому. Улыбка, обнажавшая ротовое отверстие и выставлявшая напоказ десны, не покидала его лица.
– При‑и‑и‑и‑ибыли, миссис! – наконец отрапортовал он. – Вот и наш мальчик!
Аида едва заметно качнула головой, прижала ладонь правой руки к груди, как очень важная персона, и нараспев произнесла:
– Добро пожаловать, Фрэнк, в наш дом.
Какими бы соображениями ни руководствовалась Аида, предложив Фрэнку свое гостеприимство, – а в желчных словах Олив была доля истины, – она была рада его приезду и чувствовала необычное волнение, как и Гордон. Нельзя сказать, что они никогда не имели дела с маленькими детьми. Юность Аиды была заполнена возней с младшими братьями и сестрами, но она давно уже забыла, как это делается. Гордон был в семье единственным ребенком и унаследовал достаточно денег, чтобы начать жить с Аидой в этом добротном доме. Здесь, на Бинли‑ро‑уд, Фрэнку предстояло кое‑что узнать о достатке, начиная с того, что Аида твердо решила дать Фрэнку все самое лучшее – во всяком случае, по сравнению с другими сестрами.
Сначала ему показали комнату. Комната была прекрасная. Как до нее Эвелин и Ина, Аида постаралась. Как и там, благодаря ее стараниям на стене висела фотография футбольной команды. Она была не такой ветхозаветной, как та, что до сих пор украшала дом сестер‑близнецов. Перед камерой, заснявшей их совсем недавно, во весь рот улыбались краснощекие игроки футбольного клуба Ковентри. Кроме того, к стене была приколота розетка небесно‑голубого цвета – Гордон пообещал, что как‑нибудь они сходят на матч, тогда‑то и пригодится розетка. А на шкафу, на самом верху, застыл настоящий новенький мяч – надутый и зашнурованный. Были заготовлены и другие мальчишеские атрибуты: с потолка свисала модель самолета, в стеклянном корпусе стоял кораблик. Отличные вещи для мальчишки, да только Фрэнк подозревал, что вряд ли ему позволят к ним прикасаться.
Его предчувствие подтвердилось уже тогда, когда Аида показывала ему книжный шкаф, заполненный ни разу не открытыми учебниками и справочниками. Аида сказала, что эти книги приготовлены специально для него, они пригодятся для каких‑то, как она выразилась, «занятий», он всегда сможет в них заглянуть, но сначала нужно будет вымыть руки. В Рэвенскрейге все было наоборот. Перегрин Фик говорил ему, что книга – это лишь предмет потребления, ценность которого невысока, а ценные идеи, которые можно из книги вычитать, сами по себе в ней не пребывают. Фик доказывал, что идеи, изложенные в книге, и сама книга – это не одно и то же, растопив однажды камин страницами, вырванными из «Капитала», лучшей книги всех времен, по мнению, кажется, всех жителей Рэвенскрейга. Фрэнк смотрел на блестящие корешки книг, стоящих на полке в его новой комнате, и впервые подумал, что Аида, наверное, не во всем сошлась бы во мнениях с Перегрином Фиком.
Чай подали на полированный стол, покрытый накрахмаленной скатертью и уставленный столовым серебром и посудой из такого тонкого фарфора, что Фрэнк боялся разнести ее на маленькие осколки, когда начнет орудовать серебряной вилкой. На первое был суп. Аида показала ему, как нужно наклонять супницу – от себя, а не к себе. На второе ели рыбу, и тут Фрэнк впервые в жизни взял в руки плоский нож для удаления костей. На десерт подали маленький персик. Фрэнк усвоил, что чистить его не нужно, но полагается, не убирая с тарелки, разделить на четвертинки.
Новые правила распространялись даже на мелочи. Во время обеда Аида сетовала, что торговец пришел в тот день к парадной двери, а не к черному ходу. Из сказанного следовало, что в этом чудовищном извращении виновата война. Из‑за войны произошло общее падение нравов – так, женщины стали на виду у всех носить брюки. Фрэнк пытался себе представить, что было бы с Аидой, если бы к парадному входу явилась торговка в брюках. Далеко было от Бинли‑роуд до Рэвенскрейга.
– Ну что, Фрэнк, утолил голод? – спросила Аида.
– Да, спасибо.
– Не «спасибо», Фрэнк, а «благодарю». Звучит не так вульгарно, правда, Гордон?
– Э‑э‑э‑э‑э‑э… Ну, тебе лучше знать.
– Да, мне лучше знать. Фрэнк, ты куда?
Фрэнка застигли врасплох – он слезал со стула.
– Никуда.
– Прежде чем идти никуда, принято спрашивать, можно ли встать из‑за стола, правда, Гордон?
– Да… э‑э‑э‑э‑э… Аида, не нападай на парня!
– А я и не нападаю. Вот вырастет – будет только благодарен, что его хорошим манерам научили. Фрэнк, я тебя не отчитываю, я стараюсь помочь тебе оправиться от этого кошмара в… как называется это ужасное место?
– Рэвенскрейг.
– Вот‑вот. Можно представить себе, что там за манеры, да, Фрэнк?
– Да, тетя Аида.
Аида взяла салфетку и поднесла к глазам.
– Прости, Фрэнк. Я немного резко с тобой разговаривала, да? Когда я в таком настроении, Гордон называет меня старой калошей. Я сегодня старая калоша?
Гордон от души засмеялся. Аида расхохоталась тоже. Оба вдруг покраснели. Фрэнк смотрел то на одного, то на другую и тоже изобразил улыбку.
– Если я старая калоша, так мне и говори. Хорошо, Фрэнк? Скажи мне, что так и будешь говорить. Что ты скажешь? Как ты меня назовешь?
Фрэнк растерянно посмотрел на Гордона, который, обнажив синевато‑багровые десны и показывая зубы, поощрительно кивал ему. Они затихли, в ожидании глядя на Фрэнка.
– Старая… калоша.
Аида с мрачным удовлетворением кивнула и положила салфетку на стол. Гордон тоже, казалось, был доволен. Короткая вспышка гомерического хохота миновала. Теперь всем пора было вставать из‑за стола, даже без разрешения.
Гордон удалился, сказав, что ему нужно кое‑чем заняться в каморке. Фрэнк проводил его взглядом. Он был наслышан о каморке Гордона и о том, что он там делает. Задняя часть их большого дома была отведена под погребальное ремесло Гордона. Он не был распорядителем похорон (из‑за своего осунувшегося лика, зловеще напоминающего полуразложившийся труп, он облачался в черный саржевый костюм и надевал цилиндр только в случаях краИней нехватки людей), зато был искусным бальзамировщиком, и это началось с его неожиданного знакомства с профессией после бомбардировок Ковентри.
Тогда в этом была нужда, необходимо было срочно убирать с улиц города огромное количество трупов, и он быстро овладел всеми хитростями этого дела. Заднюю часть дома, где раньше практиковал зубной врач, он переоборудовал во временный морг и там на скорую руку готовил подобранные после налетов тела к поспешному захоронению. Он нашел работу, которая у него спорилась, из временной она превратилась в постоянную, а вскоре он получил официальное разрешение и стал заниматься этим профессионально. Заказы поступали из двух близлежащих похоронных бюро. Тела привозили к нему для подготовки, а потом их забирали и предъявляли скорбящим родным и близким где‑нибудь в часовне.
Фрэнк обо всем этом в общих чертах знал. Он слышал, как Эвелин и Ина возражали против его переезда сюда, потому что он хорошо чувствует Духов.
– Не надо его отправлять в дом, откуда души покойных еще не отлетели, – доказывали они. – С его‑то чувствительностью.
– Чушь! – отвечала на это Марта.
– Жуткое место для мальчишки, – говорила Олив.
– Все там будем. Это и есть правда жизни, – возражала Марта.
– Жуть это – одно слово! – перечила ей Кэсси.
– Научись смотреть правде в глаза, – теряла терпение Марта оттого, что ей приходилось отстаивать свое решение.
Итак, Фрэнк сидел и смотрел, как дядя Гордон направляется в тайнственную комнату в глубине дома. Гордон щелкнул за собой дверью мягко, но решительно – было в этом что‑то зловещее. Чары рассеял голос Аиды.
– А теперь, можешь посмотреть в гостиной телевизор, – сказала она.
Телевизор! Фрэнк много слышал о телевизоре, стоявшем в доме у Аиды и Гордона. Телевизор появился у них еще в те времена, когда для всей остальной семьи он был сказочной роскошью. Фрэнк вспомнил, как телевидение обсуждалось всем домом в Рэвенскрейге. Все тогда согласились, что приход телевидения знаменует собой власть реакционных хищников, так как они будут эксплуатировать глупость масс для насаждения разной дешевки и показа низкопробных развлекательных зрелищ, чтобы отвлечь их от политического просвещения. Все сошлись на том, что необходимо будет со временем захватить телевидение в свои руки и самим руководить им. Но главное, они тогда говорили, что там показывают даже передачи с места событий, например футбольные матчи.
Реакционная капиталистическая гиена расположилась в углу комнаты. Она стояла тихо, но было в ней что‑то грозное. Ее единственный глаз был закрыт. Большой ящик с зеленым окошком. Фрэнк задумался, не стоит ли сказать Бити и Бернарду, что гиена находится тут, в доме Аиды, что можно просто войти, взять ее и начать ею руководить. Он опустился в кресло перед телевизором с почтением, которое могла бы вызвать неразорвавшаяся бомба.
Гордон вернулся из каморки, широко улыбаясь. Он подошел к телевизору и включил его.
– Э‑э‑э‑э‑э‑э, сейчас через пару минут нагреется. Лампы, понимаешь.
Наконец проявилось изображение мужчины, который в студии показывал каких‑то мелких дрессированных животных. Но передача скоро закончилась, и импозантная молодая дама сделала объявление. Они захватили самый конец «Детского часа» на Би‑би‑си.
– Это Дженнифер Гей , – сказала Аида голосом, слегка осипшим от восхищения. – Правда ведь, она прекрасно говорит?
Фрэнк прислушался. Он слышал и других людей, говоривших так же.
– Точно как в Рэвенскрейге! – выпалил Фрэнк. – Точь‑в‑точь!
– Неужели? – Аиде не очень‑то хотелось пятнать светлый образ Дженнифер Гей сложившимися у нее представлениями о коммуне, жившей в беззаконии.
– Ну да, – сказал Фрэнк, продолжая слушать. – Она говорит «детский час», а не «децкий», как мы. Потом она говорит «наверное», а мы – «наверно»
– Вот как!
– Да. Как в Рэвенскрейге. И еще она говорит «пожа‑алуйста», а мы – «пожалста».
– Угу.
Фрэнк хорошо улавливал разницу.
– Мы говорим «щас», а она – «сейчас».
– Н‑да.
– А вот – она сказала «Саттон‑Кьюлфилд», а у нас говорят – «Коулфилд».
– Фрэнк, я думаю, ты привел достаточно примеров, чтобы мы поняли, как говорят в Рэвенскрейге, – сказала Аида.
Получив по заслугам, Фрэнк стал смотреть дальше. Пошла заставка. Под флейту и струнные чьи‑то руки лепили что‑то из глины на гончарном круге. Это продолжалось несколько минут.
– Здорово! – сказал Фрэнк, когда эпизод закончился.
Стрелки часов, похожие на крылья летучей мыши, в сопровождении звуков арфы отсчитали убывавшие секунды до следующей передачи. На экране появился трактор, боронивший поле. Программа называлась «Фермер». На ее содержание указывал и субтитр: «Для тех, кто живет на земле». Тоже интересно, подумал Фрэнк, жалко только, Том с Юной этого не видят.
Только было Фрэнк решил, что не такая уж она и плохая, эта реакционная гиена‑телевидение, как увидел кадры, вдруг обеспокоившие его. В передаче о сельском хозяйстве среди прочего один фермер рассказал, как, вспахивая поле, чуть не сломал плуг – в земле оказалось полно ржавых снарядных осколков и кусков самолета, рухнувшего на его поле во время войны. Засевшие в земле металлические обломки продолжали мешать работе, несмотря на помощь Военного министерства, предоставившего на время металлоискатель. Посмотрев этот репортаж, Фрэнк задумался.
– Он, наверно, устал, – сказала Аида Гордону.
– Может, еще чуть‑чуть? – не хотелось соглашаться Гордону.
Фрэнк заметил, что в домашней обстановке жуткий дефект речи у дяди почти исчез.
– Нравится тебе смотреть телевизор, а, Фрэнк? – спросил Гордон.
– Давай не будем портить ему первый вечер, – властно сказала Аида. – Теперь – горячая ванна, стакан молока и имбирное печенье. Верно, Фрэнк?
Пожалуй, рановато, подумал Фрэнк, которого за эти годы укладывали спать в самое разное время, но Кэсси наказала ему не спорить. Гордон со вздохом выключил телевизор. Фрэнк принял ванну, выпил молока с имбирным печеньем, которое станет теперь гвоздем программы в его жизни на Бинли‑роуд, и улегся в кровать. Но сон пришел не сразу – сначала он все думал о том, чем же занимается Гордон в своей каморке прямо под его спальней, потом перед его мысленным взором переворачивали землю на черно‑белых полях большие машины с плугами.

30

Дом был пропитан тем запахом, который въелся в одежду Гордона, душком, от которого Фрэнку всегда хотелось убежать. Всюду отдавало раствором формалина для бальзамирования. В первую же ночь, проведенную в доме, запах проник в его сны. Глубокой ночью к нему на кровать сел человек‑крыса, на его человеческих руках были резиновые перчатки, а голова была как у Человека за Стеклом. Человек‑крыса что‑то лопотал на чужом языке. Руками, пропахшими формалином, он зажимал Фрэнку нос, и тот, едва не задохнувшись, проснулся.
В понедельник его отвели в старую школу, где он с радостью снова встретился с друзьями – Чезом и Клейтоном. Чез косил пуще прежнего. Клейтон загорел. Американские бабушка и дедушка оплатили Клейтону и его матери путешествие в Америку, и те провели отпуск в каком‑то Кейп‑Коде. Фрэнку, как и раньше, стало завидно, и он успокоился, только когда Клейтон протянул ему сигаретные карточки. Новые подарки.
– Это кто?
– Кинозвезды, – ответил Клейтон.
– Чего это у них рожи так разъехались? – полюбопытствовал Чез.
– Это они улыбаются, – пояснил Клейтон. – Так улыбаются кинозвезды.
Чез развлек их своей коллекцией – матерщины. За лето он порядком пополнил запас похабных выражений, в основном позаимствованных у старших родных и двоюродных братьев, разбросанных в городе по разным семьям. Он собирал ругань так же, как другие мальчишки – птичьи яйца. Чез выстраивал их по длине, а некоторые очень ценил за редкость. Отдельными перлами он поделился с друзьями.
После школы Фрэнк возвращался к раз и навсегда установленному порядку: мыть руки, пить чай, смотреть телевизор, спать. Аида заявила, что такой распорядок полезен растущему мальчику. Почему – она не объясняла. Здесь ее убеждения снова шли вразрез с философией Рэвенскрейга, где Фрэнка учили, что привычка, как болезнь, однообразием притупляет ум. Фрэнк, конечно, не собирался спорить с Аидой, сидя с ней за столом, покрытым накрахмаленной скатертью, и поедая сэндвичи с лососевым паштетом.
И потом, распорядок, в котором присутствовало телевидение, был не так уж противен Фрэнку. И хоть от многократного просмотра гончарное колесо и другие заставки немного приелись ему, было много других интересных программ, например «Ослик Маффин»  в «Детском часе», который вела Дженнифер Гей со своим очаровательным произношениям, или предназначенная для более взрослой аудитории «Кем я хочу стать?». Странноватым казалось, правда, что тете Аиде и дяде Гордону передачи не так интересны, как ему, – вечером его часто оставляли перед телевизором одного. Гордон, пробормотав извинения, удалялся в свою таинственную вонючую каморку, а Аида зачастую к нему присоединялась. Пропахшая тем же формальдегидом, она возвращалась к тому времени, когда Фрэнку полагалось ложиться спать, и провожала его в спальню. Фрэнк решил, что Аида помогает Гордону работать.
Но один раз в неделю вечером Аида надевала шляпу и шла в Женский институт. И как‑то раз Гордон оставил Фрэнка одного, видимо увлекшись работой и забыв о нем. Фрэнк отправился спать сам.
На следующей неделе, когда Аида надела шляпу и оставила Фрэнка смотреть «Кем я хочу стать?», произошло то же самое. На этот раз, досидев до заставки с гончарным колесом, Фрэнк поднялся из кресла и медленно зашагал в заднюю часть дома.
Дверь в мастерскую Гордона была лишь едва приоткрыта, и Фрэнку почти ничего не было видно. Он тихонько заглянул одним глазом в щелку и увидел большой палец ноги.
Это был очень большой большой палец. К нему была привязана бирка. Такие прицепляют – и такой же веревкой – к посылкам на почте. На бирке было что‑то написано, но слов Фрэнк не разобрал.
В глубине помещения что‑то мурлыкал себе под нос Гордон. Так напевать мог человек, получающий от работы удовольствие или, вернее, полностью поглощенный ею – без мелодии, но время от времени повышая голос, видимо, не в силах сдержать прорывающийся восторг. Фрэнк придвинулся ближе, уперся в дверь носом, и она слегка подалась. Он застыл на месте. Гордон продолжал мурлыкать, и Фрэнк с облегчением вздохнул, правда так и не получив никаких преимуществ: дверь тут же отъехала на место.
Фрэнк снова устремил взгляд сквозь дверную щель. Вдруг дверь резко распахнулась, и над ним навис, лицом к лицу, Гордон.
– Э‑э‑э‑э‑э‑х ты, негодник! Маленький негодяй! Шпионишь за мной! Э‑э‑э‑э‑э!
Фрэнк замер сам не свой. Глаза Гордона непривычно блестели. Видимо, он приятно проводил здесь время.
– Ну, заходи уж, заходи, негодник. Вот так. Посмотришь заодно, что тут у меня есть. Пугаться нечего, сынок. Давай садись на тетин стульчик, иди, сынок, присаживайся. Это тетино место, но она будет не против. Я‑то знаю, какие у парня вопросы могут быть, и лучше тебе дядя Гордон все расскажет, чем болван какой‑нибудь с улицы, м‑м‑м‑м‑м‑м? М‑м‑м‑м‑м‑м?
Фрэнк скользнул задом на указанный ему табурет тети Аиды, не в силах оторвать взгляд от того, частью чего оказался большой палец, увиденный им в щель. Это была крупная женщина, голая, с шишковатой, пятнистой серой кожей, цвета шампиньонов, лежавшая навзничь на столе, покрытом белой кафельной плиткой. С трех сторон она была обложена профессиональными инструментами Гордона. Перед Фрэнком, как на ладони, распростерлась обмякшая мертвая плоть женщины со свисающими холмиками грудей и спутавшейся темной порослью на лобке, которая почему‑то напомнила ему о ежевике, крапиве и красавке, которыми зарос дощатый мостик через ручей на ферме у Тома. Гордон снова взялся за работу.
– Э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э, ну вот, перед тем как я тебя застукал, я прилаживал этой даме ее драгоценности. Глянь‑ка, сынок: кольца золотые, да с камешками.
Чтобы Фрэнк мог рассмотреть получше, Гордон поднял распухшую левую руку покойницы, а потом очень бережно снова положил ее на стол.
– Видишь ли, есть подонки, которые не прочь этим поживиться, пока гроб не заколотят. Есть такие. Вот я и готовлю им сюрпризик. Я их приклею, сынок. Вот как. Пускай попробуют снимут. Сначала наклею, потом накачаю в пальцы немножко жидкости. Чтоб распухли. На небо она эти хреновины, конечно, не заберет. Но таково пожелание родных, сынок. Близкие так хотят. А раз хотят, пусть этим сволочам из крематория ничего не достанется. Правильно? А?
– Правильно.
– Чуть‑чуть клея. Хорошо схватывает. Я веки им же приклеиваю, чтоб не открывались. Иначе – откроются. Можно, конечно, подшить, да зачем? Ну вот, готово. Хочешь стаканчик лимонаду, а, Фрэнки?
– Не хочу.
– Да? Ну тогда молочка? Выпьешь стаканчик, сынок?
– Нет, спасибо.
– Ну, как знаешь. Ну вот, она у нас уже посимпатичнее, теперь надо кольца записать, понимаешь? Для родственников. А теперь закрываем рот – тоже дело важное. Тут тетя Аида всегда мне помогает, потому как здесь, сынок, легко напортачить. Дашь слабину – видок будет страшноватый. – Гордон повернулся к Фрэнку и скорчил жуткую рожу, закрыв глаза и раскрыв рот, так что челюсть у него отвисла. – А если плотно закрыть, кожа под носом будет топорщиться и верхняя губа скривится – будет на родню волком глядеть. Оно, конечно, пускай смотрит, какая нам разница, да только будет прощание, панихида, понимаешь, сынок, ради этого‑то я и работаю, готовлю ее к прощанию. Короче, сейчас растяну ей немного губу скальпелем, и все, готово. Когда рот на мази будет, скажешь, как оно смотрится.
– А она кто?
– А? Что? – Гордон, похоже, испугался. Рука со скальпелем опустилась. – Да никто она, сынок. Никто. Была кем‑то, а теперь никто. Кем бы она ни была, теперь это не она. Она перестала быть собой несколько часов назад, Фрэнки. Хочу, чтоб ты это знал. Если после нашей жизни что‑то есть, она уже давно там. А нету – все равно она не с нами. А это только ее оболочка. Самой ее тут уже нет, понимаешь?
У Фрэнка, наверное, был испуганный вид, потому что Гордон положил скальпель и подошел к нему. Он наклонился и поднес лицо к самым глазам Фрэнка, так близко, что тому захотелось отодвинуться. Обычно мертвые, глаза Гордона до сих пор блестели, обнаженные десны, убегавшие от зубов, видны были и сейчас, когда он улыбался, но в эту минуту они казались крепкими и здоровыми, а не омертвелыми, как обычно. Кроме того, Фрэнк заметил, что оживленный разговор Гордона не прерывается обычным заиканием, подвыванием и присвистыванием.
– Хоть ты, сынок, и маленький мальчик, я тебе расскажу, почему я этим занимаюсь. Я ведь волшебник, да‑да, хи‑хи, и меня прислали, чтобы я мановением волшебной палочки прихорашивал эту старую скорлупу. Зачем? А затем, что даже взрослые, большие дяди и тети боятся видеть все, как оно есть, – не хотят, и все тут. Боятся разложения. Правдами и неправдами притворяемся, что конец не такой. И вот я здесь, достаю волшебную палочку и взмахиваю ею над этим старым мешком мяса. И мне за это платят, это моя работа. Но я ее делаю из любви к людям, Фрэнки, кто бы они ни были. Из любви к тем, кто остался. Не хочу, чтоб они мучились, когда увидят своих близких. Вот так, достаю палочку и работаю, понимаешь?
Фрэнк кивнул. Гордон тоже кивнул, поднялся и вернулся к работе над мертвым телом – Маг Смерти, взмахивающий своей волшебной палочкой. Он с плеском погрузил небольшую губку в раствор, налитый в жестяную ванночку, и принялся энергично обтирать труп.
– Дезинфекция и консервация, Фрэнк, вот чем мы сейчас занимаемся. Иначе – еще немного полежит, и будет ужас. Никто не выдержит. Нужно, чтобы она выглядела поприличнее, чтобы родные и близкие пришли и смогли с ней попрощаться. Вот я ее и готовлю. Над этой‑то уже кто‑то поработал, и мне полегче, но иногда привозят таких покалеченных да скрюченных, – тут он поднял ее руку, промокнул губкой под мышкой и снова осторожно опустил, – тогда приходится разминать их да разгибать, чтоб в прежнюю форму привести. Ну, а теперь – бальзамируем.
Гордон положил губку, взял скальпель и помахал им Фрэнку.
– Вода и воздух, Фрэнк, вода и воздух. Вот что вызывает разложение – и заметь, предаем мы тела противоположным стихиям – огню и земле. Но если не давать доступа воде и воздуху, можно получить небольшую отсрочку.
Он повернулся к телу и неожиданно ловко сделал надрез на шее внизу справа.
– Всегда справа, сынок, всегда справа. Сонная артерия и яремная вена. Сейчас выпустим кровь, а на ее место формалин вольем, да?
Фрэнк подумал, что Гордон говорит не столько с ним, сколько сам с собой. Оживленно болтая, Гордон поднял небольшой баллон с присоединенными к нему трубками и вставил одну из них в артерию. Вторую он воткнул в яремную вену, закрепил дренажную трубку и стал с силой накачивать жидкость из баллона в артерию. Фрэнк видел, как на руках У Гордона вздулись вены, но тот время от времени сам поднимал от работы голову, чтобы подбодрить Фрэнка улыбкой, медленно растягивавшей его губы. Фрэнк не видел, но слышал, как кровь сливается в другую емкость за столом.
– Три галлона, – сообщил Гордон, как будто его спрашивали. – Примерно. Конечно, из толстяков больше выходит. Но обычно три получается. Эта – толстушка.
Скоро к Фрэнку наконец вернулся дар речи, и он заметил:
– Розовеет.
– Розовеет? Да, в раствор немного красителя добавлено. Подрумяним ее чуть‑чуть. И потом, так лучше видно, сколько осталось, понимаешь? Справимся с этим, не будет сгустков, не лопнет ничего – вот тогда расслабимся, а, сынок? Похохочем?
Фрэнк постарался улыбнуться, как бы подтверждая, что они – если получится – похохочут тут, над этим безобразным телом, распростершимся перед ними.
Работа шла медленно. Вернулась Аида. Фрэнк вздрогнул от неожиданности, когда она просунула голову в дверь, и испугался, как бы не дали нагоняй за то, что вовремя не лег спать.
– Помощник? – сказала Аида. Казалось, она совсем не сердится. – Что, помощника себе нашел?
– Нашел, – весело откликнулся Гордон, не отрываясь от работы. – Да какой хороший помощничек!
Фрэнк поболтал ногами. Ему приятно было услышать о себе такой отзыв, хоть он и не понимал, чем заслужил похвалу.
– Так, все отлично, полный порядок, – пропел Гордон. – Ты как раз вовремя, начинаем бальзамировать полости.
– Как хорошо, – сказала Аида. – Пойду поставлю чайник, потом вместе посмотрим.
Аида вышла из комнаты и скоро вернулась с чайником и стаканом молока для Фрэнка. Потом снова вышла, принесла еще один стул и поставила его рядом с Фрэнком. Гордон взял кружку чая и поставил ее на стол – прихлебывать во время работы. Аида пила чай, Фрэнк пил молоко. Оба наблюдали за процессом.
Бальзамирование полостей было чуть более сложным делом. Гордон сделал скальпелем еще один надрез прямо над пупком и сунул внутрь живота длинную иглу. Всасывающим гидронасосом он откачал кровь и другие жидкости. Потом той же иглой – троакаром – накачал в органы такое же количество консервирующего раствора.
– Это посильнее дезинфицирует, – тихо сказал он Фрэнку. – Для органов. Ну вот. Теперь зашьем надрезы и сможем расслабиться.
Пока Гордон проделывал все эти операции, Фрэнк узнал, что Аида обычно помогала ему, как она выразилась, «обмыть, приготовить, одеть и в гроб положить». Ему рассказали, что обычно все бывает кончено за один раз, но, посмотрев на часы, Аида настояла на том, чтобы Фрэнк все‑таки наконец отправился спать. Увидев, что он уходит неохотно, она пообещала показать ему остальное на другом теле, благо, заметила она, свежие поступают каждый день.
– И правда, иди‑ка спать, старичок, – сказал Гордон, добавил: – Приятного сна! – и допил свой чай.
Фрэнк нехотя пожелал им спокойной ночи и пошел в спальню. Его путь пролегал мимо гостиной, где все еще еле слышно вещала реакционная гиена. Волоча ноги вверх по лестнице, Фрэнк пришел к выводу, что, как ни интересно смотреть «Ослика Маффина», как ни успокаивает вечное гончарное колесо и как бы здорово ни говорила красивая Дженнифер Гей, с тем, что он увидел на столе у Гордона, никакому телевизору не сравниться.

31

Кэсси проснулась посреди ночи от кошмара. Ей приснился Фрэнк. Его будто бы окружили мертвецы. Они его звали, но он их не слышал, потому что у него не было ушей. Уши у него забрали правительственные чиновники в шляпах‑котелках. Мертвецы начинали сердиться на Фрэнка, даже злиться всерьез, и Кэсси хотелось им сказать, что он не виноват – это все правительство. Тогда одна из мертвых, толстая краснорожая баба – она умерла совсем недавно, – с полным на то основанием спросила, как это Кэсси их слышит, ведь у нее тоже нет ушей. Кэсси ощупала себя и убедилась, что ушей и впрямь нет, и от этого проснулась.
Спустившись вниз, она, к своему удивлению, увидела там Марту, одетую в халат, которая готовила на плите какао. С недавних пор Марта стала спать в гостиной на первом этаже, чтобы не взбираться каждую ночь по лестнице – уж больно болели кости. Уильям и Том спустили вниз и поставили там ее железную кровать.
– Холодно тут у тебя внизу, – пожаловалась Кэсси.
– Возьми мое одеяло, набрось. Сейчас тебе попить дам.
Кэсси рассказала Марте свой кошмар. Марта кивнула и ничего не ответила. Она проснулась от почти такого же сна, но решила ничего не говорить. Помешав какао, она подала его Кэсси.
– Как ты думаешь, с Фрэнком все нормально? – спросила Кэсси.
– У Аиды с Гордоном? Ничего с ним у них не случится, Кэсси.
– Мам, я тут думала все. Как по‑твоему, я когда‑нибудь поправлюсь так, чтоб у меня был свой дом, чтоб Фрэнк там постоянно жил? Как ты думаешь?
– Кэсси, на это средства нужны. Если хочешь, чтобы у тебя был свой дом, надо найти работу или мужа или и работу, и мужа. А этот парень из Оксфорда – что он? Парень он хороший, но я так понимаю, работы у него тоже нет. Он что, приживала? Он, конечно, неплохой, но нельзя же приживале с приживалкой жить.
– Мама, он пишет.
– Вот я и говорю – приживала.
– Он сказал, найдет работу ради меня. Сказал, в учителя пойдет, как Бернард.
– Ну, тогда цепляйся за него. Годы идут. Красота твоя не вечная.
– Его жалко, мам. С моей‑то головой. Нехорошо это будет. Вот если бы все было по‑другому. Вон и у Аиды, и у Ины с Эвелин, и у Олив, и Юны нормально все с мозгами, и дом у всех свой, а у меня?
Скажи ей, – будто шепнул кто‑то Марте на ухо. – Скажи просто – не может у нее быть того, что у других есть. Но у нее язык не поворачивался. В эту минуту – никак. Вместо этого она переменила тему и сказала:
– Кэсси, как ты думаешь, что нам делать с Олив и Аидой? Ты знаешь, я пыталась не вмешиваться, пусть, думаю, само собой как‑нибудь решится, но сейчас у меня из‑за них душа не на месте.
– Мам, я понятия не имею. Если уж тебе их не помирить, то никто больше не сможет.
– Тяжко мне от этого. Я знаю, каково это, когда люди друг с дружкой не разговаривают. Так с твоим отцом случилось. Сначала просто дуемся, но все еще можно поправить парой слов. А потом не успеешь оглянуться – уж затвердело что‑то, и молчание, как каменная стена, и чем дальше, тем труднее первой заговорить. Я так жалею, что допустила до такого тогда с твоим отцом. Каждый день убиваюсь.
У Кэсси сердце сжалось, когда она увидела слезы, выступившие на глазах у Марты. Всю жизнь она терпела, виду не показывала, сдерживалась, и вдруг кувшин разбился.
– Мам, ну что ты!
Пожалуй, впервые Кэсси поняла, какой хрупкой стала мать. Она так привыкла к тому, что Марта вечно что‑то устраивает, улаживает, соединяет и разделяет, и ей ни разу не приходило в голову, что мать может устать. Но вот она это увидела, и ей стало стыдно за собственную слабость, лишь утяжелявшую бремя Марты.
– Никакой от меня тебе пользы, мам.
– Чего‑чего? – вскинулась Марта. – Никогда так больше не говори. Ты моя радость – каждый день твоей жизни, Кэсси. Может, ты и белая ворона, но ты – мое счастье. И хоть я никогда между вами различий не делала, ты все равно всегда моей любимицей была. Садись‑ка ко мне в ноги со своим какао, я тебя по головке поглажу.
Той ночью они долго разговаривали. Говорили об Аиде и Олив, о том, можно ли разрушить между ними стену враждебного молчания, растопить замерзшие сердца – старое проклятие Ковентри из камня и льда. Говорили и о Фрэнке, о том, какое будущее ждет его. Кэсси пошутила, что из него вышел бы хороший медиум, но тут Марта ее осадила. Она сказала, что, когда Фрэнк был у Ины с Эвелин, они тоже так думали, да только упустили кое‑что важное.
– И что же это, мам?
– Кто с ним тогда был?
– Я.
– Вот именно. У Фрэнка задатки есть. Он славный малый, но до тебя ему далеко. Думаешь, я отпустила бы его к Аиде, если бы он, как ты, мертвых поднимать умел? Да ни за что. Это все ты, Кэсси. Рядом с тобой всегда что‑то происходит. Ина и Эвелин хотят видеть, но не замечают ничего даже у себя под носом. Так что это ты. Твоими силами делается. И всегда так было.
После этой речи обе замолкли. Кэсси обескуражило, что Марта так открыто об этом говорит. Как будто что‑то ей передает, словно намекает – ее время кончается. В камине шевельнулся уголек. Кэсси пристально смотрела на огонь.

На следующий день Кэсси села на велосипед и поехала к Аиде – поговорить о их ссоре с Олив. Но это ей не удалось. Когда она подъезжала к дому на Бинли‑роуд, у нее страшно разболелась голова. Чем ближе к дому, тем боль становилась сильнее, а у самых дверей дома, казалось, не меньше сотни голосов старались перекричать друг друга у нее в голове. Отъехав от дома, она почувствовала облегчение. Попытавшись приблизиться еще раз, она снова попала в набиравший мощь звуковой шквал. Кэсси покатила прочь, и только уже вдали от этого дома ей стало лучше.
Не попав к Аиде, она поехала к Олив. Олив угостила ее чаем с молоком и кексом данди. Рот ее не закрывался ни на секунду. Она тарахтела с нездоровым пылом обо всем, что приходило ей на ум, – о лавке Уильяма, о детях, о здоровье матери и о многом другом, заговорив Кэсси так, что у той пропала всякая охота что‑нибудь с ней обсуждать.
Удрученная неудачей своего предприятия, Кэсси снова оседлала велосипед и отправилась домой.
– Мам, покачу‑ка я завтра на ферму, – сказала она, войдя в дом. – Побуду пару дней у Юны и Тома. Хочу свежим воздухом подышать.
– Дочка, что у тебя за печаль?
– По правде, и сама не знаю. Пойду к себе посплю. Устала я.
Марта проводила ее взглядом. Она видела дочь насквозь. Если у нее опять начинается, подумала Марта, то на ферме она хоть поменьше навредит.

Тем временем в доме на Бинли‑роуд про телевизор забыли – теперь каждый вечер совершался ритуал, во время которого Фрэнк и тетя Аида сидели рядышком – он со стаканом молока, она с чашкой чая, – и смотрели, как работает Гордон.
Он так бережно, с таким заботливым мастерством трудился над телом, что обоим хотелось видеть это вновь и вновь. Каждый раз, когда бальзамирование было закончено, Аида ставила чашку и блюдце и начинала помогать мужу. Она становилась у трупа, сжав руки в знак бесконечного терпения, и по какому‑нибудь почти незаметному жесту Гордона приступала к приготовлению, как она неизменно выражалась, «останков». Работы было немало. Трупы обоих полов нужно было побрить, удалить лишние волосы, помыть голову и причесать. Потом одеть в то, что принесли родные, затем положить «останки» в гроб – если тело было тяжелое, приходилось нелегко. И наконец, оставалось подкрасить и загримировать лицо – и мужчинам, и женщинам.
Фрэнк лишь однажды поставил под угрозу свое привилегированное положение. Он каждый день докладывал обо всем увиденном своим двум самым близким товарищам по школе. Уступая их настоятельным просьбам, как‑то вечером, когда Аида мыла иссиня‑черные волосы одному вновь преставившемуся, он выпалил:
– А можно мои школьные друзья как‑нибудь тоже придут посмотреть?
У Гордона выпал из руки скальпель, а Аида выронила намыленную голову, которая глухо стукнулась о кафель стола. Оба, пораженные ужасом, раскрыв рты, смотрели на Фрэнка. Он опустил глаза. Никто не сказал ни слова. Больше он с такими просьбами не обращался.
Каждый раз, когда работа была окончена и останки лежали в гробу в ожидании отправки в часовню, а иногда на дом к родственникам для прощания, Гордон и Аида, чуть отступив, осматривали плоды своего труда. Аида подытоживала:
– Ну что ж, по‑моему, прелестно.
– Это точно, – соглашался с ней Гордон.
Фрэнк знал, что теперь ему полагается слезть со стула и первым покинуть помещение. За ним всегда выходила Аида, а потом Гордон, который выключал свет в комнате для бальзамирования и тихо‑тихо закрывал за собой дверь.

32

В конце сентября того года, когда огромные золотые листья, кружась, падали на землю, у Фрэнка шла наполненная жизнь. Посреди смерти царило осеннее плодородие. Неважно, сколько трупов Гордон накачал своим розовым формалином, – оказалось, времена продолжают сменять друг друга, а дети все равно рождаются. Юна у себя на ферме снова забеременела. И Бити тоже.
Радости не было границ, но Вайны, как всегда, не торопились праздновать. И Марте, и всем сестрам было известно, что девять месяцев в политике, денежных делах и деторождении – долгий срок. Снесется курочка – тогда считать будем. Но всеобщее ликование прорывалось наружу, и время от времени можно было видеть, как Юна и Бити переглядываются, словно им известен какой‑то особенный секрет. Радовались даже сестры, сами обделенные детьми, – Аида, Эвелин и Ина.
– Хоть чуть‑чуть уймется, – со смешком говорили они о Бити.
– Поймет теперь, что почем! – заверяли они. Или говорили:
– Это как раз то, что ей нужно.
Это означало: если бы Бити зачала раньше, то поменьше бы увлекалась этой своей жуткой политикой.
Но они ошибались. Мысль о предстоящем материнстве лишь разожгла в Бити политическую страсть. Раз ей суждено родить на свет ребенка, то уж она постарается сначала сделать мир лучше. Дела с охраной здоровья, образованием и социальным обеспечением простых людей шли из рук вон плохо. Бити и Бернард уже давно вступили в Лейбористскую партию, и оба собирались выставить кандидатуры на выборах в местные советы. Из‑за беременности пришлось поменять планы. Теперь одному из них надо было с этим повременить.
– Безумие! – сказала Аида.
– Вы что, сдурели? – воскликнула Юна.
– Вам обоим доктору показаться надо! – добавила Олив.
– Ни в какие ворота не лезет! – вторили им сестры‑близнецы.
Бернард объявил, что из них двоих выдвигаться будет одна Бити.
Вайнам иногда казалось, что Бернард и Бити нарочно стараются всегда поступать наперекор всем: сказать «черное», когда все говорят «белое»; а когда все говорят «черное» и «белое», сказать «в клеточку». Они путали всем карты, приводили всех в смятение. Кормящей матери в политику лезть – где это видано?
– А за дитем кому глядеть, когда ты в Совете заседать будешь? – спрашивала Марта.
– Очевидно, мне, – с гордостью отвечал Бернард.
Когда наконец началась предвыборная кампания, все сестры договорились голосовать за Бити (при том что Уильям, Олив и Аида были махровыми консерваторами), но они не помогали разносить листовки, ходить по домам и агитировать за своего кандидата, как принято на местных выборах. Нельзя сказать, что дело от этого слишком пострадало: и Бернарда, и Бити хорошо знали в своем округе, а партия привлекла в последнюю неделю перед выборами множество помощников. От Вайнов с ними работала только Кэсси. Она приезжала с фермы на велосипеде, с безумным проповедническим блеском в глазах, готовая, если надо, опускать брошюрки в почтовый ящик к самому черту. Бернард побаивался, не приведет ли ее помощь к противоположным результатам: она разговаривала с людьми на пороге их домов так, будто ее сестра была Жанной д'Арк, и избиратели шарахались от ее запинающейся напористой речи и горящих глаз. Поэтому ее отговорили агитировать устно и вместо этого поручили разносить листовки. Кэсси стала брать с собой Фрэнка.
Его тоже захватило это занятие – носиться по дорожкам вдоль рядов стандартных домиков и бросать листки со словами: «Голосуйте за Вайн!», хотя однажды его цапнула собака, а в другой раз просверлил убийственным взглядом небритый мужчина в полинявшем жилете. Фрэнк понимал, что делает что‑то очень взрослое, и все для того, чтобы помочь тете Бити сделать наш мир лучше.
Но не все считали, что Бити сделает мир лучше. Как‑то, обходя один квартал с Бернардом, Бити, Кэсси и еще несколькими партийцами, Фрэнк стал запихивать листовку в почтовый ящик паба «Топор и компас», в тот час закрытого. Когда Фрэнк засовывал тоненький листок в неподатливую щель, дверь отворилась, и хозяин паба вырвал листовку у него из руки. Это был дородный лысый здоровяк с остатками волос серо‑стального цвета, еще гнездившимися за ушами, и с густыми седыми зарослями в ноздрях. Он взглянул на листовку, скомкал ее, сжал руку в кулак и так сильно ударил Фрэнка в скулу, что тот повалился в сточную канаву.
Кроме Бити, этого никто не видел. Она ринулась к Фрэнку и подняла его. Тот был так ошеломлен, что не мог даже плакать. Бити подняла взгляд на хозяина.
– Ах ты подонок! Гад ползучий! Урод! Мразь!
В мгновение ока подоспел Бернард, быстро сообразивший, что произошло. Бити продолжала осыпать хозяина паба ругательствами. Бернард протиснулся между ним и Бити.
– Ты идешь на выборы, – прошептал он. – Успокойся, тебе нельзя.
Бернард повернулся к хозяину:
– Детей бьешь? Ну‑ка попробуй меня ударь.
Смерив его взглядом, здоровяк усмехнулся. Бернард был почти на фут ниже ростом, но коренастый и крепкий. Помедлив, хозяин отступил внутрь дома и захлопнул дверь.
– Ну что, за нас будет голосовать? – спросила Кэсси.

Бити избрали в Городской совет Ковентри с большим перевесом голосов. Женщины и до нее проходили в Совет, но она была самой молодой за все время существования этого органа. Она, Бернард и несколько близких друзей из округа сразу же созвали собрание, чтобы наметить план работы для Бити, которая должна была стать «депутатом нового типа».
Победу отпраздновали, конечно же, у Марты. Дом заполнили сестры и местные активисты Лейбористской партии. Все пили пиво, ели сэндвичи. На торжество приехала даже Лилли из Оксфорда. В праздничной суете, за пением и шумом голосов никто не заметил отсутствия Кэсси, которая всю вечеринку провела у себя наверху, глядя в окно. Почти никто не обращал внимания на звуки «Серенады лунного света» с новой пластинки на ее стареньком патефоне.
Кэсси грустила по двум причинам. Во‑первых, услышав о победе Бити на выборах, она по очереди зашла к Аиде и Олив, умоляя их помириться и прервать молчание. Обе отказались, и снова пришлось, как уже было заведено, тщательно подбирать время прихода на праздник для той и другой так, чтобы избежать скандала. Во‑вторых, не было Джорджа, которого ждали из Оксфорда вместе с Лилли. Юна и Том со своими двойняшками уехали домой довольно рано, Кэсси удалилась с ними.

Во время застолья Марта, до которой дошли слухи о случае у «Топора и компаса», показала гостям статью в «Ивнинг Телеграф». Хозяин паба разорился. Его заведение закрыли за антисанитарию. Местная инспекция обнаружила в его погребах несколько разлагающихся крысиных трупов. Власти отвергли бурные объяснения хозяина, что кто‑то подбросил их в ночь перед инспекцией, забравшись в подвал через люк для доставки товара.
Сквозь голоса празднующих активистов партии Марта с трудом докричалась до Бернарда и спросила его, что он думает о статье.
– Мы не будем горевать по этому поводу, – ответил ей он.
– Иногда, Бернард, мне не понять – темная лошадка ты или пегий пони? – сказала Марта.
– О чем это вы, миссис Вайн?
– Да так, – ответила Марта, сворачивая газету.

На следующее утро на ферме Том встал рано и в носках спустился на кухню поставить чайник. На полях, как сахарная глазурь, лежал тончайший утренний туман. Во дворе вяло кукарекал петух. Том выглянул в окно. Со двора исчез грузовик для перевозки скота.
У Тома была старая колымага, на которой он возил то продавать, то покупать с полдюжины коров. Больше он на ней никуда не ездил, и драндулет почти все время ржавел во дворе. Но Том сразу заметил, что его нет на месте. Он поднялся с чашкой чая к Юне.
– Может, встанешь? – неприветливо сказал он. – Кто‑то увел наш скотовоз.
Не дожидаясь ответа, он снова спустился, натянул сапоги и вышел посмотреть, что еще утащили с грузовиком. В округе часто рассказывали о ночных кражах техники и даже скота. На случай стычки с грабителями у Тома был заперт в шкафу под лестницей дробовик. Сейчас, впрочем, он больше сердился, что ночью не залаяла собака.
Бегло осмотрев двор, он не обнаружил больше никаких пропаж. Все британские белые и фризские коровы были на месте, свиньи тоже. Может быть, приходили за овцами – пока непонятно. И тут он нашел еще одну пропажу.
Когда он вернулся в дом, Юна, в ночной рубашке, уже спустилась.
– Ты не поверишь, – сказал ей Том. – Украли нашего Сивого.
– Пойду разбужу Кэсси, – сказала Юна. – Пусть на велике в участок сгоняет.

33

По узкому, мощенному булыжником переулку Бейли‑лейн, между средневековым зданием Сент‑Мэриз‑Холла и разрушенными готическими оконными арками, зиявшими в руинах собора, с ночной смены возвращался заводской сторож. Он всегда заканчивал работу в шесть утра, и его сменял мастер, который потом готовился встретить рабочих в восемь. Ночной сторож шел домой по Госфорд‑стрит, проскальзывая в проходе между церковью Святой Троицы и тем, что осталось от старого собора после бомбардировки. Он предвкушал завтрак: жареный бекон с грибами, а потом чай, такой крепкий, что ложка в нем стоймя стоит.
Утром седьмого октября 1953 года Ковентри был окутан густым туманом, из которого, казалось, вот‑вот выплывет сказочный персонаж. Из‑за внезапного похолодания после мягких дней ранней осени в домах топили углем, и клубящийся туман сгустился в смог с желтыми прожилками. Перламутровая мгла плыла над одной из немногих уцелевших средневековых улочек города, лезла в пустые проемы разрушенного собора и проваливалась за их почерневшим песчаником. Сторож кашлянул, и от этого в тумане повис лающий звук.
Но на смену утихавшему эху от его кашля послышались другие звуки – вроде бы знакомые, но здесь совершенно неожиданные. Как будто по булыжнику переулка где‑то впереди неуверенно стучали копыта. Он остановился, всматриваясь в туман и ожидая, не появится ли из его таинственной завесы лошадь. Двигалась она медленно, нетвердым шагом. Вот процокала еще немного и снова стала на месте. Кто бы там ни был, откуда бы ни раздавался этот звук, плывущая серая пелена оставалась непроницаемой. Сторож напряг слух, ему становилось страшно, расхотелось идти дальше.
Но вот снова по булыжной мостовой ударил металл, и из тумана выплыла вздрагивающая голова белого коня, направляемого смутным силуэтом всадника к сторожу. Когда силуэт прояснился, оказавшись совсем рядом с ним, у сторожа сердце ушло в пятки, по коже побежали мурашки, волосы на голове встали дыбом, а язык прилип к гортани. Он никогда не видел привидений, но сейчас каждой клеточкой тела знал – это оно.
На коне ехала женщина. На ней совсем не было одежды. Проезжая мимо сторожа, она, казалось, его не видела. Голова ее свисала на грудь, поводья в руках болтались, и белый конь сам осторожно ступал сквозь плавучий туман над булыжником. Из пасти у коня, казалось, идет дым, он вскидывал голову, всхрапывал, взрезал холодный утренний воздух шумным дыханием. Через несколько мгновений призрак исчез в тумане, и лишь мерное, неторопливое позвякивание подков о булыжник говорило сторожу, что все это наяву.
– Мать честная! – прошептал он.

Вверх по Тринити‑стрит к Бродгейту, урча, полз двухэтажный автобус, раскрашенный в корпоративные цвета – бордовый и темно‑желтый. Он подбирал водителей и кондукторов, чтобы отвезти их на станцию к началу утренней смены. Одни дремали, другие перебрасывались шуточками. Вдруг все обернулись – один кондуктор, хмуро глядевший в окно автобуса, который, накренившись, выезжал на Бродгейт, ни с того ни с сего пришел в возбуждение.
– Глядите – баба голая!
Попутчики оживились, засвистели, послышались крики:
– Да тебе приснилось!
– Ущипните его кто‑нибудь!
– Вон там! На Хертфорд‑стрит поехала! Верхом на лошади! Вон там! Голая!
Так как в центре зеленого островка на Брод‑гейте стояла конная статуя, никто и не подумал принимать его слова всерьез. Почему бы их товарищу не увидеть голую наездницу на лошади?
Но когда он вскочил и прижался к запотевшему стеклу, чтобы полюбоваться на нее еще раз, они лишь покачали головами.
Призрак явился и полицейскому на перекрестке Маркет‑уэй и Смитфорд‑уэй. Заметив приоткрытую дверь в табачную лавку, полисмен заподозрил кражу со взломом и зашел в магазин. В это время он и услышал стук лошадиных копыт. Он посмотрел в окно, рядом с которым были выставлены образцы «Ред‑Бэрли», «Мартин‑Флейка» и «Раф‑Шэга» , – похоже, на лошади ехала обнаженная женщина. Когда он вышел из лавки, на улице уже было пусто. Он хотел было погнаться за ней, но нельзя было оставить лавку открытой. Придя в себя, он засомневался – вправду ли ее видел?
До поры до времени он решил никому об этом случае не рассказывать.
Видели привидение и еще несколько человек. На Айронмангер‑роу водопроводчик, воспользовавшись утренней тишиной, вслушивался, нет ли под землей протечек, как вдруг мимо него проехал на коне призрак Леди Годивы. Ее же видела уборщица по пути на работу в переулке Прайори‑лейн.
К полудню неяркое октябрьское солнце рассеяло смог, и весь город заговорил о призраке Леди Годивы, прогарцевавшем по улицам утром. «Ивнинг Телеграф» поместила на первой полосе статью о возвращении в Ковентри покровительницы города. Приводились свидетельства семи очевидцев, и, хотя ранним утром в центре города едва ли в общей сложности насчиталось бы больше трех‑четырех десятков человек, сообщалось, что о встрече с ней рассказывали больше сотни горожан. Она была «прекрасна». Ее волосы «ниспадали ей на спину». Леди Годива скакала на «белом как снег» коне. Вид у нее был «печальный», она была «полна грусти». А самое главное, она «лучилась», «сияла золотом» в клубящемся тумане и даже «была облачена в светозарные одежды».

Во второй половине того же дня Бити Вайн должна была произнести свою первую речь в зале Городского совета на Эрл‑стрит. Поначалу казалось, что из‑за все распространявшейся молвы об утреннем привидении на заготовленные ею громы и молнии никто и внимания не обратит. Впрочем, ей нечего было беспокоиться. Ее репутация красавицы смутьянши шла впереди нее, и зал с высокими сводами, в котором должны были проходить дебаты, был до отказа набит ее коллегами, в основном мужского пола, из разных партий.
Собрание было посвящено обсуждению тарифов в Ковентри, системы местного налогообложения, определяющей, кто будет нести бремя муниципального финансирования. Одни говорили, что за это должны отвечать домовладельцы. Другие считали, что это обязанность местных коммерсантов – тех, кто извлекает максимум прибыли из муниципальной организации. Споры по этому вопросу не утихали уже давно. На эту тему и должна была высказаться Бити.
В зале заседаний собрались как ее убежденные сторонники, так и недруги из противостоящей партии. Последние были полны решимости по возможности укротить Бити в первый же день. Если бы им как‑нибудь удалось заставить ее запнуться, начать заикаться и путаться, они и в самом деле победили бы. Она была одной из немногих женщин в собрании, и это лишь подстегивало аудиторию не забывать традицию азартной травли новичка. Как красная тряпка на быка, действовало на противников Бити и то, что она была молода, привлекательна и настроена явно промарксистски.
Председатель Совета предоставил Бити слово. Она встала. Ее потряхивало. По залу прокатился негромкий гул, многие засвистели от восхищения при виде красивой женщины, кто‑то вызывающе крикнул:
– На кухню, к плите! – но тут же был одернут бывалым и беспристрастным председателем.
Бити выпрямилась во весь рост и подождала, пока все стихнет. И потом начала.
– Товарищи, – сказала она спокойно и отчетливо.
В ответ на одно это слово немедленно последовали приветствия, свист неодобрения и насмешливый рев, причем и того, и другого, и третьего было поровну. Свистели правые, потому что такое обращение означало: почти половине зала сразу отказано в праве на существование. Левые приветствовали ее за то, что она недвусмысленно дала понять: хоть это и первая речь, Бити не собирается ни подчиняться опекающему сочувствию, якобы дружескому, ни перед кем‑либо заискивать. Более того, она сама перешла в нападение.
За несколько минут до этого шумного отклика на первое же ее слово один член Совета упал в обморок. Бити спокойно стояла, как ни в чем не бывало, не обращая внимания на волнение в зале. В какой‑то миг она невольно пробежала глазами по гостевой галерее. Там стоял Бернард, подняв над головой сжатые руки, торжествуя и словно призывая всех поддержать Бити.
Председатель постучал молотком и призвал собрание к порядку. Бити продолжила лишь после того, как установилась полная тишина.
– Призрак бродит по Ковентри, – сказала она.
На этот раз протестующий рев и поддерживающие крики стали еще громче. Бити сознательно обратилась к знаменитой первой строке «Манифеста коммунистической партии» и добилась чего хотела: привела в ярость противников и зажгла союзников. Председатель ударил молотком и недовольно сказал, что если члены Совета с той и другой стороны намерены и дальше отвечать на каждое слово депутата Вайн, как школьники на большой перемене, собрание придется закрыть.
И снова Бити начала лишь после того, как все успокоились и сели на свои места.
– Призрак Леди Годивы, – сказала она и сделала эффектную паузу, чтобы до всех присутствующих дошел намек на слухи о чрезвычайном событии дня, которое было у всех на устах, – шествует по улицам города. И причина этого известна всем собравшимся. Давным‑давно Леди Го‑дива проехала по нашему городу на коне обнаженной, протестуя против несправедливых налогов. И вот она явилась снова. Потому что местные налоговые ставки, установленные последним Советом, чудовищны и непомерны – и не только для слабейших, не способных защитить себя, но и для всех наших земляков. Нынешние местные налоги – это плоды топорной работы продажных и изворотливых людей, способных принести только вред, не сделавших для города ничего и лишь еще больше дискредитировавших это недостойное собрание.
В зале начался бедлам.

В тот день произошло еще одно странное событие – в доме на Бинли‑роуд. Фрэнк вернулся из школы и застал Гордона за началом работы над свежим трупом. Аида помогала ему. Гордон готовил тело дюжего мужчины, немного не дожившего до пятидесяти лет, – как всегда, протирал его губкой. Фрэнк принялся развлекать Аиду историями, из которых состоял прошедший школьный день.
Крепкая дружба Фрэнка с его школьными приятелями Клейтоном и Чезом продолжалась. Рассказывая о школе, он, конечно, кое‑что оставлял при себе, но часто упоминал о стычках Чеза с учителями.
– Что‑то не очень мне нравится этот твой Чез, – сказала Аида. – Как ты считаешь, Гордон?
Того в эту минуту больше беспокоило, как подправить улыбку на лице покойника. Он поднял скальпель, сказал:
– Н‑да, похоже, сорванец еще тот, – и надрезал мертвецу скальпелем уголок рта.
– Ой! – выдохнул труп, сев на столе и схватившись за порезанные губы. – Что это вы, черт возьми, делаете?
Аида упала в обморок. Фрэнк с криком выбежал. Гордон, защищаясь, дрожащей рукой выставил перед собой скальпель, как крест перед вампиром.
– Э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э! – закричал он.

В то время как в городе рассказывали о мертвецах, разъезжающих на лошадях по центру Ковентри, а на Бинли‑роуд они вскакивали со стола, на ферме у Тома все пока было тихо. Еще до дерзкой речи, произнесенной Бити перед Городским советом Ковентри, и до жуткого происшествия в мертвецкой у Гордона, Том открыл ворота во двор и вкатил обратно свой скотовоз.
Обнаружив пропажу грузовика, Том с Юной так и не пошли в полицейский участок. Взбежав в то утро в комнату сестры, Юна обнаружила, что Кэсси в постели нет. Когда она сказала об этом Тому, он проверил ключи от машины, которые висели у него на крюке у кухонной двери. Их тоже не было. Том и Юна решили подождать.
Кэсси вернулась до полудня. К тому времени до Тома и Юны еще не дошли слухи, захлестнувшие город. Том спросил Кэсси, где она была и зачем брала грузовик, но, так и не добившись вразумительного ответа, бросил расспросы. В последние дни Кэсси глубоко ушла в себя, до нее было не достучаться. Том с Юной, хорошо знавшие эти симптомы, все поняли. Отведя Сивого в конюшню и повесив на место седло и уздечку, она сказала, что устала, и снова легла в постель.
– Началось у сестренки твоей, – сказал Том.
– Вижу, – отрезала Юна.
Но после обеда известия достигли Вулви и окрестностей. Разносчик корма для скота рассказал Тому о том, что он слышал, но тот все еще не видел связи между двумя событиями. Он был слишком далек от россказней про белоснежного коня и женщину с блестящими волосами, струящимися по спине. Да и конь у него был… сивый, а женщины в его родне волосы ниже лопаток не отращивали. Но прошло еще немного времени, и история, случившаяся в Ковентри, приняла новый оборот. Другой фермер, завезший Тому каток, который тот попросил у него на время, чтобы выровнять нижнее поле, рассказал ему последние подробности. Дело поворачивалось так, что явление Леди Годивы, возможно, было совсем не потустороннего происхождения: два очевидца сообщали о некой женщине, на этот раз уже полностью одетой, которая грузила в грузовик лошадь на Прайори‑стрит вскоре после того, как призрак видели в последний раз.
Теперь Том увязал воедино все, что слышал, но соседу ничего не сказал. Отцепив каток и проводив своего знакомого, Том вернулся в дом.
– Нет. Не может быть! – сказала Юна.
– Она все еще спит?
– Да. Но правда, Том, не может этого быть. В котором часу, они говорят, это было?
– Надо позвать ее.
– Нет, Том, ради бога. Она бы на такое не пошла. Не стала бы она. Где, ты говоришь? В городе? В самом центре?
– Юна, сходи за ней! Спит не спит – мне все равно. Иди и, черт возьми, приведи ее сюда!

34

На следующий день после полудня Юна нанесла два визита: первый – Аиде, второй – Олив. Аида и ее домочадцы еще не успели отойти от потрясения, вызванного тем, что один из подопечных Гордона ожил на столе в мертвецкой. Многое нужно было сделать. Необходимо было сообщить следователю, что местный врач общей практики с пьяных глаз ошибочно установил смерть у пациента, перенесшего апоплексический удар. Гордон был ни в чем не виноват: в конце концов, он не отвечал за констатацию факта смерти, а просто готовил умершего к погребению. Правда, несчастный горожанин не слишком был доволен разрезом, сделанным на его губе, когда он без сознания лежал на столе для бальзамирования. С того дня, как это произошло, Гордона привлекли к следствию, которое уже началось.
На Фрэнка этот случай не слишком подействовал. В школе ему было что рассказать одноклассникам. Правда, по отпущенным им в самом начале замечаниям было ясно, что желания наблюдать за тем, как Гордон занимается своим погребальным ремеслом, у него поубавилось.
Аида до сих пор время от времени вздрагивала, от падения в обморок у нее оставались синяки. Юне она сказала, что у нее начисто пропал аппетит. Она надеялась на сочувствие сестры и удивилась, не найдя его. У Юны была другая тема – Кэсси и ее выезд верхом на сивом коне.
– Кэсси говорит, она сделала это из‑за того, что вы с Олив не разговариваете друг с другом.
– Ерунда!
– А вот и не ерунда, Аида. Кэсси из‑за вас это сотворила. И говорит, будет повторять это каждую неделю, покуда вы с Олив не замиритесь. И я верю – она слово сдержит. Приходи сегодня вечером к маме, Олив тоже придет. Пора с этой дуростью кончать.
– Мне не о чем говорить с Олив. Я даже под одной крышей с ней быть не хочу. И мне все равно, что там Кэсси будет повторять, я не собираюсь…
– Ах, тебе все равно? – Юна встала, чтобы уйти. – Не надо, Аида, сиди. Я сама возьму пальто. Сегодня вечером, в семь часов. Как знаешь. Не буду с тобой спорить. Аида, надеюсь, мы не в последний раз видимся. Но если вечером не придешь ровно в семь, пеняй на себя. Так что лучше и Фрэнка с собой возьми.
У Олив Юна встретила такое же ожесточенное сопротивление. Олив делала сэндвичи и без умолку рассказывала о болезнях детей, о лавке Уильяма и о сотне разных мелких невзгод, с которыми ей удалось справиться. Кроме того, она приготовила и заботливо сложила для Юны кое‑что из старой одежды, которую еще можно было носить. Но когда наконец Юна сказала ей о цели своего прихода, та замерла.
– Послушай, вы делаете больно Кэсси. Это из‑за вас двоих она убивается. Она так вам об этом говорит.
– Юна, мне жаль, я люблю Кэсси не меньше вас всех, но с Аидой я не хочу иметь дела. Она не сестра мне больше и… ты куда?
Юна снова встала:
– Я только что от Аиды – ей то же самое сказала. Не собираюсь выслушивать всякую дурость. Не явитесь в семь обе, тогда – пеняйте на себя.
И Юна ушла.
С ее стороны мудро было пригрозить чем‑то расплывчатым, сказать лишь «пеняйте на себя». Ей было хорошо известно, что, назови она какое‑нибудь конкретное наказание, ожидающее Олив и Аиду, это привело бы к противоположному результату – сестры заняли бы глухую оборону. Прямые угрозы вызвали бы лишь непробиваемое упрямство, которым славились все Вайны. Лучше не уточнять, пусть Олив и Аида пораскинут мозгами, какие неприятности их могут ожидать. Юна знала, что обе сразу начнут думать о самом страшном – о том, что с ними поступят так же, как они сейчас поступают друг с другом. Больше всего они боялись, что с ними перестанут разговаривать. Старое проклятие Ковентри – отлучение, хуже этого ничего нет. Изгнание в страну замерзающих душ. Если их отрежут от семейных корней, они усохнут, увянут, зачахнут.
И обе знали, что остальные Вайны вполне способны выполнить ужасное обещание.

Том, Юна и растрепанная, подавленная Кэсси ужинали у Марты. В половине седьмого пришли Бити и Бернард. Бити все еще сияла после своего дебюта в Городском совете. Казалось, она подросла дюймов на шесть, и если кто‑то и вышел из той потасовки помятым – то уж точно не она. Но теперь ей уже было известно то, что она не могла знать, когда ссылалась на призрак Годивы в своей первой речи.
Она кивнула Тому и Юне.
– Здравствуй, Кэсси, – сказала она.
– Здравствуй, Кэсси, – повторил Бернард.
Вскоре появились сестры‑близнецы. Едва улыбнувшись всем остальным, с сестрой‑сумасбродкой они поздоровались отдельно.
– Здравствуй, Кэсси, – сказала Эвелин.
– Здравствуй, Кэсси, – негромким эхом отозвалась Ина.
До семи часов больше никто не пришел. Марта взяла кочергу и с силой опустила ее на большой дымящий кусок угля в камине. И снова села. Часы тикали над ее головой. В четверть восьмого все замолчали. В двадцать минут восьмого послышался шум подъезжающего автомобиля. Бити вышла посмотреть, не Гордон ли это. Но это был не он.
Маятник над головой Марты раскачивался из стороны в сторону, и с каждым его взмахом она, казалось, все больше съеживалась. Юна упала духом. Бити и сестры‑близнецы погрузились в раздумья.
И вдруг в половине восьмого дверь черного хода с грохотом распахнулась, и вошел Фрэнк. Все, кроме Марты и Кэсси, встали, как перед наследным принцем.
– Мам! – Он рванулся к Кэсси, и та, очнувшись, обняла его.
– А где тетя Аида? – спросила Марта.
– В машине сидит. Сказала, сейчас подойдет. Наверное, пропускает вперед сестру, подумала
Марта. Вскоре появилась Олив, за которой шли Уильям и три ее луноликие дочери. Олив сразу подошла к Марте, поцеловала ее, немного посуетилась рядом с ней, потом повернулась к Кэсси.
– Здравствуй, Кэсси, – мрачно сказала она.
– Здравствуй, Кэсси, – поздоровался Уильям. Аида с Гордоном вошли, выждав некоторое
время. В доме снова воцарилась тишина. Кто‑то подставил Олив стул с жесткой спинкой, другой стул принесли из противоположного конца комнаты Аиде. Первой заговорила Аида.
– Здравствуй, Кэсси, – сказала она.
Гордон, с безумным взором и зловещей улыбкой давно остывшего покойника, подошел к Кэсси и взял ее голову большими белыми костлявыми руками:
– Э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э мнда э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э, Кэсси, дикий цветочек ты наш. Орхидея дикая. Цвет на склоне горы.
– Ты правда так считаешь? – Кэсси смотрела на него во все глаза, взгляд ее прояснился.
– Э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э, ну конечно! А то как же? Хе‑хе‑хе‑хе‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э‑э! Дай‑ка я тебя поцелую, маленький дикий цветочек! Я ведь знаю, зачем ты на это пошла!
Забавно, что из всех именно Гордон оказался способным растопить лед. Гордон сел. Остальные взрослые тоже сидели. Все внуки Марты стояли, размякнув и прислушиваясь, чуя неизбежность, близость какого‑то перелома, примолкнув, в то время как взрослые заговорили о том о еем, чтобы снять напряжение. Марта схватила кочергу и брякнула ею несколько раз об угольное ведро.
– Марта председательствует! – сказал Бернард. – Марта, вы бы хорошо справились с этой ролью у нас в Совете.
Попытка Бернарда перейти на легкий тон отклика не нашла. Марта громко и отчетливо сказала:
– Аида, ты у нас старшая. Говори первой.
– Говорить? – переспросила Аида. – О чем же мне говорить?
– Ты начнешь говорить с Олив, а она с тобой.
– С Олив? – сказала Аида, глядя прямо на Олив. – С Олив у нас мир.
– Тогда скажи это ей, а не нам. Ну‑ка, давай. У Аиды поднялась и опустилась грудь. Наконец она подняла руку и сказала:
– Олив, я на тебя больше не в претензии. Вот и все.
Олив смахнула слезу:
– И я на тебя не в обиде, Аида. Я тебе никогда плохого не делала.
– Только не надо все время командовать.
– Не будешь возникать, не буду командовать.
И все чуть не началось снова, но тут Фрэнк вспомнил про лимонные карамельки. Аида принесла детям Олив по пакетику лимонной карамели, отдав их на хранение Фрэнку. Он бросился раздавать пакетики двоюродным сестрам, и тут Уильям вспомнил, что принес Аиде большую тыкву и два фунта груш «конференц». Он отдал мешок Бити, та передала его Юне, а Юна в свою очередь Аиде.
– Толстенькая, – сказала Аида про тыкву.
– Да, вроде ничего, – сказал Том.
Когда дары были официально розданы и топоры войны, скрепя сердце, закопаны, Марта сказала:
– А теперь, Аида, расскажи‑ка Олив про мертвеца, что вчера вечером вскочил у вас в покойницкой. А мы посмеемся.
– Ну и семейка! – едва слышно сказал Бернард.
Но не настолько тихо, чтобы его не услышала Марта.
– Эй! Скоро она уже не совсем такая будет! Кэсси, а ты чего плачешь?
– От счастья, мам.
– Ну и славно. Ну что, Сивый остается в конюшне?
– Теперь да, мам.
– Вот и хорошо. Аида, давай рассказывай.

35

В следующую пятницу после обеда на ферме Том выравнивал катком ямки и выбоины, оставшиеся после уборки урожая на поле за ручьем. Когда он повернул трактор на верхнем конце поля у ручья, каток налетел на зазубренный край ржавеющего металла – он торчал из земли. Том остановил трактор и вышел посмотреть. Он попробовал вытащить железку, дергая ее из стороны в сторону, но она не поддавалась. Том выругался – придется выкапывать. Он выключил двигатель и пошел по дощатому мостику через ручей за лопатой, но тут прогнившая доска, на край которой он ступил, просела под его ногой.
Том ругнулся еще раз. Он посмотрел в сторону дома и увидел во дворе Кэсси, Фрэнка, Юну и двойняшек. Кэсси и Фрэнк приехали к ним на выходные. Том пошел к дому.
Понадобился целый час, чтобы откопать огромный лист ржавеющего металла. Но, даже вынув его из земли, Том так и не смог определить, что это такое. Оттащив его в канаву за полем, он снова влез на трактор и выровнял землю до конца. Расправившись с одним делом, он вернулся в сарай за кувалдой и новыми досками, решив починить мостик.
Сначала он притоптал увядшие осенние заросли ежевики и крапивы вокруг мостика. Потом размахнулся кувалдой и с силой опустил ее на гнилые доски.

Раздался тяжелый удар в дверь. От его мощи даже затрясся дом. Марта дремала у камина. Она осталась в доме одна – Кэсси увезла Фрэнка на выходные в деревню. Хотя все и смеялись, слушая рассказ Аиды о том, как мертвец восстал у них в покойницкой, этот случай укрепил общие опасения: не слишком ли Фрэнк увлекся этим нездоровым вечерним времяпрепровождением? Марта уже продумывала способы, как завершить пребывание Фрэнка на Бинли‑роуд. На эту тему она и размышляла, устремив взгляд в огонь, когда ударили в дверь.
Марта с усилием поднялась. В последние дни ей стало труднее дышать, и, когда она отодвинула дверной полог и наконец открыла дверь, у нее немного закружилась голова. Ей пришлось отступить назад.
В дверях, гордо выпрямившись, сдвинув каблуки, с прижатыми по швам руками, стоял летчик. На нем был кожаный летный шлем с подкладкой и летные защитные очки, сквозь которые, впрочем, ясно просматривались его глаза, увеличенные линзами. По знакам различия Марта догадалась, что это немец.
Немецкий летчик пристально смотрел на Марту. Вдруг он сказал:
– Wir, die wir einst herrlich waren. Wir fallen immernoch aus den Wolken. 
– Не поняла, – ответила Марта.
Летчик, похоже, смутился, растерялся, принялся ломать одетые в перчатки руки. Бросил взгляд через плечо. Потом резким движением руки отдал честь, развернулся и пошел по дорожке. Марте стало страшно. Она знала, что это призрак, поэтому не пыталась его догнать. Вместо этого она закрыла дверь, заперла ее на засов, задернула дверной полог и вернулась в свое кресло у камина.

Том опять ударил кувалдой и доска раскололась. Он перевернул доску и отшвырнул на берег. Остальные доски, похоже, тоже прогнили. Он зашел с другой стороны и ударил кувалдой снизу. Двух или трех ударов хватило, чтобы выбить из земли, где она была закреплена, вторую доску, а от последнего удара она вылетела наверх. Обнаружив внизу целую кучу перьев, Том решил, что, наверное, под мостом пряталась лиса. Он даже подумал, что, может быть, нашел лисью нору. Кроме куриных, там были перья пустельги, голубиные и вороньи. Вдруг до Тома дошло, что перья воткнуты в землю вертикально, аккуратными рядками. Были тут и другие предметы: конские каштаны, желуди, скорлупки лесных орехов, камешки, блестящие кусочки гудрона, осколки зеленого бутылочного стекла, черепки, разбитое зеркальце, коровий рог, резиновые соски для ягнят и другие вещи, пропавшие с фермы.
Том еще раз ударил кувалдой, расколол третью, а затем и последнюю доску, и перед ним предстала полная картина: резиновые мячики, игрушечные солдатики и машинки, карточки из сигаретных пачек и детские комиксы, куриные кости и кроличьи черепа. Он увидел колокол и золотую дощечку. Было там и еще что‑то, из стекла и металла. Том попробовал было вытащить эту штуковину из земли, но она не поддавалась. Он нагнулся, чтобы рассмотреть ее поближе.
– Что за чертовщина! – прошептал Том.

Приблизительно через полчаса после встречи с немецким летчиком Марта проснулась в кресле под стенными часами и, промаргиваясь, увидела, что уголь в камине дотлевает. Она встала и высыпала в камин еще ведро. Потом наполнила и поставила кипятить чайник.
Призрак летчика – а она была уверена, что это было всего лишь видение, хотя иногда она сомневалась в самом факте явления этих призраков, – взволновал ее больше, чем обычно. Пока чайник закипал, она пошла проверить, закрыта ли парадная дверь. Дверной полог был задернут, дверь была закрыта на засов. Марта отодвинула его и открыла дверь.
Близился вечер, неяркое медное солнце садилось за шиферные крыши и тускло освещало ряд домов из красного кирпича. Марта услышала странный, писклявый шум мотора и окинула взглядом пустую улицу. Из‑за угла, дымя, выехал чудной трехколесный аппарат. Он был совсем крохотный – не мотоцикл и не автомобиль, а какая‑то импровизация на тему и того и другого, что‑то вроде кабины самолета, поставленной на три колеса. За рулем аппарата сидел сгорбившийся человек. Машина подкатилась к дому Марты и остановилась.
Сгорбившийся водитель откинул верх кабины и вылез. На нем была летная куртка и защитные очки. Зубы – стиснуты.
– Неужто опять? – прошептала Марта.
Но человек широко и глупо улыбался Марте. Да и полной формы, в отличие от давешнего призрака, на нем не было. Этот был в простых джинсах.
– О, восхитительнейшая миссис Вайн! – громко и весело обратился к ней незнакомец. По тому, как он выговаривал слова, ясно было, что он из образованных.
– Здравствуйте, – ровным голосом сказала Марта, оставаясь настороже.
Стянув с себя шлем и очки, приезжий сказал:
– Вы меня разве не узнаете, миссис Вайн? Джордж. Друг Кэсси из Оксфорда.
У Марты гора с плеч свалилась. Наконец она его узнала. Ткнув пальцем в сторону аппарата, на котором он приехал, она спросила:
– А это что такое?
– Это? «Мессершмитовский» пузырек, миссис Вайн. Классная штука, не правда ли? Послушайте, миссис Вайн, я очень торопился. Прошу руки вашей дочери, если она не против.
– Что?
– Кэсси. Если она не против. Что вы на это скажете? Это не у вас чайник свистит, миссис Вайн? Чашечку чаю? Не откажусь. Как раз вовремя, правда?

– Фрэнк, а ну‑ка пойдем со мной, – сказал Том. – И ты, Кэсси, тебе надо на это посмотреть. Пошли со мной.
– В чем дело? – не поняла Юна.
– А ты останься пока с детьми. Не надо им этого видеть.
– Что видеть‑то?
Том не ответил. Фрэнк с тоской смотрел в сторону мостика. Он знал, что Том весь день там работал. Том, развернувшись, зашагал через поле. Фрэнк и Кэсси безропотно пошли следом, Юна с двойняшками, несмотря на запрет мужа, присоединилась к ним.
Когда они дошли до ручья, Том спросил у Фрэнка:
– Твоя работа?
Фрэнк кивнул. Как ни странно, он почувствовал облегчение оттого, что его старый тайник наконец нашли.
– Но вон то не я принес, – показал он на кабину из стали и стекла. – Оно уже тут было.
– Знаю, – сказал Том.
Кэсси опустилась на колени и поднесла лицо к выступавшей части лобового стекла.
– Боже! – вырвалось у нее.
Юне стало любопытно. Она тоже встала на колени и, всмотревшись, увидела Человека за Стеклом.
– Ох ты! – выдохнула она. – Ужас какой!
Двойняшки вытянули шеи. Им тоже хотелось посмотреть. Тому пришлось на них прикрикнуть. Он отправил их домой – играть у сарая. Дети, оглядываясь, понуро поплелись обратно.
– Я с ним разговаривал, – сказал Фрэнк. – Правда, в последний раз уже очень давно.
– Так вот, значит, куда он упал, – сказала Кэсси.
– Что‑что? – спросила Юна. – Кэсси, ты о чем это?
Кэсси молчала, не отрывая взгляда от летчика.
– Теперь понятно, почему тогда так и не нашли тела, – сказал Том.
– Что ты будешь делать? – спросила Юна.
– Нужно сообщить. Придется сказать Снежку. Снежком звали краснолицего беловолосого
участкового констебля, объезжавшего окрестности на велосипеде. Он был на месте событий во время войны в то утро, когда сбили самолет. Тогда он посоветовал Тому держать ружье заряженным на тот случай, если экипаж остался в живых.
– Столько времени тут лежит, – сказала Юна. Том протянул руку и из‑под кучи перьев, монет, камешков и стекла извлек колокол.
– А что мы скажем на это, юный Фрэнк?

Трудно сказать, что наделало больше шуму в семье Вайнов: то, что плексигласовый нос немецкого бомбардировщика «Хе‑111», рухнувшего на поле Тома и сгоревшего там в ночь налета на Ковентри, пролежал все это время под мостиком вместе с останками своего пилота; то, что Фрэнк украл из церкви колокол мира; или то, что Джордж явился из Оксфорда, полный решимости жениться на Кэсси Вайн.
– Ты не понимаешь, на что ты идешь, – говорила ему Марта.
– Нет, миссис Вайн, понимаю! – восклицал в ответ Джордж. – Я наслышан о том, как она проехала верхом по городу и…
– Чш‑ш, головушка ты дурная! Хочешь, чтобы нас соседи услышали?
– Мне рассказали – это все для меня и решило, – уже тише продолжил Джордж.
– Решило? Что решило?
– Чего я хочу. Кэсси! Эта девушка – как раз для меня. Пойти на такое – да это же изумительно! Месяц готов страдать ради часа того наслаждения, которое Кэсси способна дать парню. Она – та, что мне нужна, и я готов заплатить любую цену.
– Да тебя в психушку надо! Вместе с ней! Джордж подставил руки, мол, надевайте наручники.
– Заточите меня с ней! Ведите меня в тюрьму супружества!
И он во весь рост растянулся на полу перед Мартой, пытаясь схватить ее ногу и поставить себе на голову.
– Смотрите, миссис Вайн! Я упал к вашим ногам! Это кодекс рыцарской любви, миссис Вайн! Я предаюсь самоуничижению! Велите вашей дочери выйти за меня! Избавьте меня от страданий!
– Вставай, шут гороховый! А еще образованный! Что бы сказала твоя мать, если бы видела?
– Да, я шут гороховый, но мне нужна Кэсси! Марта наклонилась, схватила лежавшую у камина кочергу и как следует огрела Джорджа по ребрам. Он со стоном отпустил ногу Марты и перевернулся.
– А ну‑ка, поднимайся, хватит дурака валять! – Марта тяжело опустилась в кресло, покраснев от напряжения. – Если ты и вправду жениться хочешь, так, ради бога, давай по‑человечески поговорим! Посмотри, до чего ты меня довел.

Во время этой драматической сцены, разыгравшейся в гостиной у Марты, на ферме велись разговоры помрачнее. Снежок, пыхтя, прикатил к Тому на велосипеде, почесал лысину, просвечивавшую сквозь немногочисленные оставшиеся светлые волоски, объявил, что такого ему еще не приходилось видеть и что он, по правде говоря, не знает, что делать. Кому сообщить? Местного военного штаба, в который можно было бы доложить о находке, как в ту ночь, когда самолет упал на поле, больше не было. Непонятно, куда обращаться, сказал констебль, хотя кому‑то сообщить, конечно, нужно.
Они с Томом решили раскопать землю вокруг носа самолета, чтобы получше рассмотреть заключенные в стекле и металле останки. Кабина отломилась от корпуса, и, когда им удалось поднять стекло, они увидели, что череп в летном шлеме был единственной полностью уцелевшей частью тела.
– Оказывается, шкелет не целый, – заметил Снежок, осторожно отгребая землю лопатой.
– Глянь, жетон до сих пор висит, – показал Том. – Думаешь, надо откопать?
– Без понятия, – ответил Снежок. – Не каждый день приходится немецкие шкелеты откапывать. Погляди, тут только часть грудной клетки, и все.
– Не оставлять же его здесь, – сказал Том. Снежок засопел и задумался.
– Может, пусть у тебя в доме или в сарае полежит, пока суд да дело?
– Нет уж, на фиг мне такое добро.
– Да не укусит он тебя, шкелет этот немецкий.
– Да пошел ты!
Снежок снова почесал в затылке.
– Ну ладно, давай пока его снова стеклом привалим, а я потом пришлю кого‑нибудь. Помоги‑ка поднять.
Мужчины не спеша побрели обратно к дому. Том налил себе и полицейскому немного виски. Снежок, лизнув карандашный огрызок, усердно записывал что‑то в блокнот. Вслух он вспомнил, что, когда самолет разбился, куски металла разлетелись повсюду и некоторые упали в нескольких акрах от основной части фюзеляжа. Вместе с Томом они пришли к выводу, что кабина раскололась пополам, как и туловище летчика, и врезалась в илистый берег ручья. То поднимавшаяся, то убывавшая вода вымыла землю, так что из нее показалась носовая часть, на которую и наткнулся Фрэнк. Снежок захлопнул блокнот и заключил, что он доложит о находке в местный совет и в управление полиции. Он подвинул пустой стакан через кухонный стол, чтобы Том налил еще.

Снежку не сказали о том, что Фрэнк украл из церкви колокол мира. Вместо этого Кэсси отвела его к Энни‑Тряпичнице и заставила признаться и попросить прощения. Энни должна была сама решить, сообщать в полицию или нет.
– Зачем же ты бабушку под монастырь подвел? – услышал Фрэнк от Энни‑Тряпичницы. – Чего я тебе плохого сделала?
– Я не нарочно! – залился слезами Фрэнк. – Не хотел я вас подводить!
– Оно, конечно, может, и так. Да только вот подвел. Подумали, что я воровка, а украл ты.
– Юна просила тебе передать – сама решай, сообщать в полицию или нет, – сказала Кэсси, вглядываясь в обстановку комнаты, зачарованная бутылочками, пузырьками, флаконами и сушеными травами.
– Чего? Чтобы Снежок шнобель свой потный куда не надо совал – толку от него все равно никакого. Да на что оно мне? Нет, дай‑ка я подумаю.
Энни думала и по‑птичьи всматривалась в шмыгающего носом Фрэнка. И так свирепо она на него смотрела, что он опустил взгляд в землю.
– Нет, – наконец сказала она. – Не будем мы доносить в полицию. Расскажем пчелкам, да, сынок?
Фрэнк поднял глаза.
– Каким пчелкам? – не поняла Кэсси. Энни загадочно улыбнулась Кэсси:
– Он знает. Пусть Юна скажет, что нашла колокол в канаве, и отнесет его в церковь. А ты, Фрэнк, должен мне отработать, что натворил. У меня дров на зиму нет. Нарубишь мне поленницу на очаг. Что скажешь?
Фрэнк молчал. Он смотрел на Энни‑Тряпичницу, как будто это была лесная колдунья.
– Я бы на твоем месте согласилась, да поживее, – сказала Кэсси.
– Ладно, – сказал Фрэнк.
– Да большую поленницу, слышишь? – добавила Энни. – Зима впереди долгая. Не одну субботу придется тебе потрудиться.
– На твоем месте я бы все равно согласилась, – опять подсказала Кэсси.
– Хорошо, – сказал Фрэнк.
– Ну что ж, на том и порешим. Топор умеешь в руках держать, а, Фрэнк?
– Нет.
– Не умеешь? Такой большой парень, совсем взрослый! Ну, тогда пора тебя научить, точно?

36

– Мам, куда мы идем? – уже несколько раз спросил Фрэнк, но так и не получил вразумительного ответа.
Кэсси лишь сказала, что они идут в город и что ей нужно кое‑что ему показать. Они доехали на автобусе до центра и прошли по Тринити‑стрит к Бродгейту. Мать изменилась в последнее время, подумал Фрэнк. Начать с того, что она стала пользоваться другими духами, походка у нее стала пружинистей, и она как будто не могла сдержать улыбку.
Кэсси повела Фрэнка через Бродгейт. Он охватил взглядом пространство от красивого островка‑лужайки в форме креста, перекликающегося с трансептом разрушенного бомбами собора, до волнующей статуи Леди Годивы, олицетворявшей теперь жертву, принесенную городом. Это бесповоротно современное место – зеленый островок безопасности в начале пешеходной зоны – стало центральной точкой города, его символом, как бы обещавшим новую жизнь после военной катастрофы.
Кэсси взошла с Фрэнком по белым ступенькам портика к колоннам.
– Мы что, в банк? – спросил Фрэнк.
– Нет, не в банк, – ответила, наконец, Кэсси. – Я привела тебя сюда, Фрэнк, чтобы кое‑что рассказать. Надеюсь, ты поймешь.
Фрэнк моргнул.
– Примерно тринадцать лет назад, чуть меньше, я стояла на этих ступеньках с малышкой девочкой на руках. Понимаешь, все считали, что я не смогу стать ей хорошей матерью. И вот они нашли добрую женщину, чтобы отдать малышку на воспитание, чтоб ей хорошо потом жилось. Сердце у меня, конечно, разрывалось. И сейчас разрывается – каждый день.
Кэсси остановилась, открыла сумочку, нашарила носовой платок и высморкалась. Потом захлопнула сумку и продолжила рассказ.
– А потом, еще через несколько лет, все повторилось. Я стояла здесь уже с другим малышом, на этот раз мальчиком. Должна была отдать его. Но видишь вон тот шпиль Святого Михаила? Я глянула туда – он как иглой небо пронзил. Мне даже будто послышалось, как об тот шпиль облака рвутся. А это сердце мое рвалось, и я это слышала. А мальчик тот был ты, и не могла я тебя отдать. Не могла еще раз на такое пойти. И вот твоя бабушка придумала, как мне тебя оставить, хоть это и было для всех нелегко – я ведь чокнутая и, по правде‑то, не очень хорошая мать.
– Хорошая! Мама, ты хорошая! – стал возражать Фрэнк, которого сейчас больше волновало состояние матери, чем то, что она рассказывала.
– Нет, я дура, идиотка, на меня находит, но, знаешь что, Фрэнк? Я умею любить сильнее всех в мире. Тебя люблю, и сестренок моих, и маму – бабушку твою. Люблю. И никогда ничего не сделаю против твоего желания. В общем, я тебя сюда привела, чтобы спросить кое о чем. Про Джорджа из Рэвенскрейга.
– Угу.
– Он ведь тебе нравится?
– Угу.
– В общем, Фрэнк, он предложил мне выйти за него замуж.
– Угу.
– Джордж хочет, чтобы мы поженились, и обещает о нас с тобой заботиться. Он сказал, ему все равно, с приветом я или нет. Сказал, будет у нас свой дом в Ковентри, будет, говорит, тебе хорошим папой, любить тебя будет, как будто ты ему настоящий сын.
– Я знаю, мам. Я все это знаю.
– Как знаешь? Что ты этим хочешь сказать?
– Джордж просил у меня разрешения жениться на тебе.
– Правда?
– Да. Еще в Рэвенскрейге. У нас с ним урок был, он мне про Карла Маркса рассказывать собирался, но вдруг как завел – все про любовь да про любовь. Я, говорит, книгу пишу, а если рукопись купят, предложу, говорит, маме твоей замуж за меня выйти, и тогда мы сможем жить вместе. Ну, а я ему говорю – нормально, мол, хорошо придумано, в общем, книгу у него, видать, купили.
– Так ты не против, чтоб мы поженились?
– Я за. Он человек порядочный. Так что я ему уже разрешил. Он, правда, просил пока об этом не болтать. Все нормально, мам. Он мне нравится.
– Правда‑правда?
– Правда‑правда.
Кэсси заплакала и обвила Фрэнка руками. Фрэнк немного отстранился, стесняясь посторонних глаз. Не очень‑то уютно стоять на ступеньках банка в самом центре города, когда на тебя все пялятся.
– Мам, на нас смотрят, – с недовольной ноткой в голосе сказал он.

В ту минуту, когда Кэсси, плача, обнимала Фрэнка на ступеньках банка на Бродгейте, Марта сидела со своим ежедневным стаканом крепкого темного портера, разрешенного ей Государственной службой здравоохранения. Не все врачи общей практики проявляли такую мудрость, но у доктора Марты ее хватило. Зная весь букет ее недугов, он часто дивился, как хорошо она держится.
Марта отхлебнула черного пива и тыльной стороной руки вытерла с верхней губы густую пену. Портер успокаивал желудок, приводил в порядок мысли. В последнее время ее мучила одышка, за день она очень уставала. Она поставила стакан на низкий столик рядом с собой и откинулась на спинку кресла.
В доме было тихо. Теперь, когда Бити ушла, а Кэсси приняла предложение этого чудного, но порядочного и смешного парня из Оксфорда, Марта знала, что эта тишина – надолго. И это не слишком радовало ее.
Она сидела, над головой шипел неизменный маятник часов. Марта задумчиво смотрела на стакан с пивом, на пузырьки, все еще всплывавшие на поверхность. Тут в дверь постучали.
Постучали совсем негромко. Дверь не затряслась. Легонько пробарабанили костяшками пальцев по дереву, почти выбив ритм: тук‑тук, тук‑тук‑тук. Марта вздохнула и с усилием стала подниматься из кресла.
Она медленно шла к двери. Не успела она отодвинуть полог, как постучали снова.
– Иду, иду, – выдохнула Марта.
Несмотря на позднюю осень и почти зимнюю
стужу, человек, стоявший на пороге, был в рубашке с короткими рукавами. Это был какой‑то замухрышка: низенький, нечесаный и небритый. Кожа у него была смуглая, даже какая‑то задубевшая. Марта решила, что он цыган или бродячий торговец. Держался он вполне дружелюбно.
– А я к вам, – улыбаясь, сказал он. – Пришел траву покосить.
Рядом с ним стояла старая ржавая ручная газонокосилка. Вид у нее был довольно жалкий. Марта решила, что бедняк так подрабатывает. Он кивнул на газонокосилку.
У Марты был травяной пятачок на заднем дворе, но уже почти пришла зима, трава давно не росла.
– Траву покосить? Не поздновато ли? Зима на носу. Вы откуда?
Человечек печально и ласково смотрел на нее.
– Работу ищу.
Натянутая улыбка быстро сошла с его лица.
– Не нужно мне, – сказала Марта.
Маленький незнакомец чуть подвинулся к ней.
– Я платы не возьму.
У Марты кровь в жилах застыла.
– Нет, нет, – сказала она, отступая. – Не хочу я этого слышать.
– Мне жаль, – сказал гость. – Но я должен был сказать.
И он придвинулся еще чуть‑чуть.
– Извините.
Марта быстро закрыла перед ним дверь. У нее перехватило дыхание, комната закружилась. Она еле дошла до кресла и тяжело рухнула в него, задев стол и опрокинув стакан. Темное пенистое пиво пролилось и впиталось в толстый ковер у камина.

37

Свадьбу Кэсси и Джорджа, о которой все узнали с удивлением и восторгом, решили сыграть вместе со свадьбой Бити и Бернарда. Получалось и дешевле, и веселее: Джордж был шафером у Бернарда, и наоборот. Женихам не надо покупать еще по костюму, не надо два раза собирать гостей – все равно их список был бы почти одинаковым, – и марафон по приготовлению сэндвичей с огурцами и лососевым паштетом можно устроить всего один раз.
Церемония бракосочетания должна была состояться в городском загсе, и по этому поводу не обошлось без разногласий. Аида, Ина, Эвелин и Олив были возмущены тем, что сестры отказались от венчания в церкви. Юна снова и снова принималась им объяснять:
– Послушайте, они же все – чертовы коммунисты, на что им церковь?
– Извини, Юна, но я не коммунист, – поправил ее Джордж. – Я чертов синдикалист.
– А мы, между прочим, социал‑демократы, – добавила Бити.
– Ну а ты кто, Кэсси? – полюбопытствовал Уильям.
– Я – вольный дух неоанархизма, – беззаботно сказала Кэсси. – Так Джордж говорит.
– Понятно, – подмигнул Уильям Тому. – Тогда все на мази.
Но спор окончился ничем в основном потому, что все чувствовали: важно (хотя кому‑то и не очень понятно) уже то, что Бити и Бернард вообще решили расписаться. Оба прямо всем говорили, что брак – это лицемерие, он – ненадежен, и то, что они внезапно поддались буржуазным предрассудкам, удивило всю семью. Правда, семья не слышала разговора, состоявшегося у Бити с Мартой.
Это произошло вскоре после «странной встряски», из‑за которой Марта свалилась в кресло и пролила портер. Бити сидела с Мартой и рисовала ей гротескные образы некоторых членов горсовета.
– Мам, как свиньи у корыта. Какая там политика, им лишь бы карманы набить.
– Да, политика и личное – оно перемешано, – сказала Марта, посасывая трубку, и вдруг спросила: – Тебе там от них, наверно, отбою нет, а?
– Это точно. Деваться некуда.
Бити стала любимицей прессы. Молодая женщина в Совете, красавица, возмутительница спокойствия – чем не клубничка? Обзоры местной политической жизни стали пользоваться большим спросом у читателей. Бити величали по‑разному: Большевичка Бит, Бити‑Боудика, Валькирия Вайн. Ее пламенные речи подробно и восторженно пересказывал в «Ковентри Ивнинг Телеграф» по уши влюбившийся в нее молодой репортер.
– А ты ребеночка ждешь, – сказала Марта. – Так что скоро поутихнут про тебя.
– Мам, ты к чему это?
– Я говорю, когда узнают, что ты не замужем. И с дитем. Новость быстро разлетится. Но ты все правильно делаешь. Пока молодая, покажи себя. Не вечно же в политике быть. Бити, помоги мне встать. Всю спину скрутило.
Бити странно притихла и помогла Марте встать. Ушла она совсем растерянной. Через пару дней Бити и Бернард объявили о своей помолвке.
Двойная свадьба удалась на славу. Гостей принимали в праздничном зале Рабочего клуба. Кроме родных, среди гостей были члены Городского совета и другие друзья по политической работе. Из Оксфорда приехала Лилли. Фрэнка посадили на почетном месте, между Мартой и Кэсси.
На угощение были херес, закуски на столах и речи. И Бернард, и Джордж произнесли по легкомысленному спичу шафера и смиренному обращению жениха. Бернард назвал Джорджа «футуристом в одеяниях синдикалиста», отчего по крайней мере два человека засмеялись, а Уильям и Том лукаво переглянулись. Выступление Джорджа оказалось самым смешным. Он сказал, что понимает, как хочется всем гостям узнать, что же происходило в те дни, когда они жили в Рэвенскрейге, но признался, что ничего не помнит – все время с кем‑нибудь спал. Его слова вызвали взрыв смеха, который, правда, неожиданно стих, когда все осознали, что шутка‑то, возможно, была правдой.
Бити, как и следовало ожидать, нарушила традицию и встала, чтобы выступить с кратким словом невесты. Кэсси, не желая отставать, последовала ее примеру. Она оспорила правдивость того, что сказал Джордж, заявив, что не помнит, спал ли кто‑то с кем‑то в Рэвенскрейге. Джордж не растерялся и сказал, что удивлен тем, что она вообще хоть что‑нибудь помнит. Тут Бернард вслух порадовался, что их супружеская жизнь начинается со спора, после чего Джордж сжал молодую жену в объятиях и страстно поцеловал у всех на виду под бурные аплодисменты гостей.
Оркестр из шести музыкантов, нанятый Уильямом, Томом и Гордоном, заиграл джаз. Начались танцы, рекой лилось пиво, гости, казалось, решили выпить все до последней капли. В какой‑то момент, когда все танцевали, Том, как официант, спланировал к Марте и Фрэнку с портером и апельсиновым соком.
– Ну что, Марта, последние твои птенчики гнездышки себе свили.
– Угу. А уж Кэсси‑то – я и не надеялась.
Том подался вперед:
– Нет, нас Бити удивила. Ну‑ка расскажи, как тебе это удалось?
– Я никак до этого не касалась, Том. – Марта подняла стакан портера и сказала Фрэнку: – Твое здоровье!
– Твое здоровье! – ответил Фрэнк.
Тому оставалось только с восхищением смотреть на Марту.
– Всеми нами поиграла. Как куклами. Ваше здоровье!
Когда Том отошел, Марта взглянула на Фрэнка, потягивавшего апельсиновый сок, и ее словно громом поразило.
– В брюках! – сказала она.
– Что, бабушка?
– Да ты в брюках.
– Это Джордж мне дал на свадьбу. Мне же десять лет. Почти.
– Подумать только, Фрэнк, мы дожили до твоих длинных брюк. Глазом моргнуть не успели – и вот тебе, ты уже почти мужчина, скоро войдешь во взрослую жизнь.
Марта вытерла пену, усом растянувшуюся по верхней губе, и немного отстранилась, как бы по‑новому вглядываясь во Фрэнка.
– Фрэнк, родной! А я почему‑то больше за тебя не боюсь. Совсем не боюсь. А ведь так за тебя переживала, не из‑за того, что ты делал, а из‑за всех нас. Но вот он ты какой, и жизнь у тебя вся впереди.
Фрэнк осушил стакан, покраснев оттого, что Марта вдруг увидела его новым взглядом.
– Все у тебя будет хорошо. Ты умнее нас, Фрэнк, знаешь почему? Потому что знаешь – ты не обязан их слушать, если не хочешь, правильно? Ты понимаешь, о чем я.
Фрэнк кивнул.
– Не то что твоя мама и я. Тягали нас куда хотели, когда на уши нам садились. А ты не такой. Ты будешь выбирать, кого слушать, а кого – нет. Правда, Фрэнк? Это после того случая с колоколом? Это ведь тогда ты понял, что они нас не всегда, куда надо, ведут? Да? После того?
– Да, бабушка. Так и было. После того.
– И ты нас умнее! Теперь‑то я поняла. Ты выбираешь, знаешь что к чему! У тебя оно есть, Фрэнк. Не знаю, проклятье это или дар Божий, только у тебя есть оно, и ты им лучше распорядишься, чем мы. Так что я теперь за тебя не боюсь, раз мы дожили до твоих длинных брюк.
Марта схватила Фрэнка за руку:
– За мамой своей присматривай, хорошо, Фрэнк?
– Хорошо, бабушка. Я ее в обиду не дам. Кто‑то подошел к Марте сзади:
– Мам, ты его еще не заговорила? Это была Юна.
– Хочу его на танец пригласить – вон какой красавчик. Пойдем, Фрэнк?
Фрэнк посмотрел на Марту. Он понимал, что Марта только что дала ему какое‑то особенное напутствие и не знал, закончила ли она. Но она уже все сказала.
– Иди танцуй, – сказала она. – Давай. Веселились до сумерек. Заметив, что за окном
темнеет, Марта объявила, что ей пора на покой. Она дала об этом знать Аиде и Гордону – тот обещал отвезти ее домой, как только она устанет. Гордон ушел к машине, а Марта, выпившая портера больше обычного, тяжело опираясь на палку, тем временем направилась к туалету в коридоре. Не успела она дойти, как оркестр заиграл «Серенаду лунного света». Марта обернулась посмотреть, как ее дочери, теперь молодые жены, шли к мужьям, чтобы, обнявшись, медленно закружиться с ними в чувственном танце. И Бити, и Кэсси увидели, что Марта смотрит на них из коридора. Они помахали ей руками и чуть улыбнулись из толпы танцующих. Марта удовлетворенно вздохнула всем своим старым телом. В глазах у нее вдруг все поплыло. Она оперлась на палку, повернулась и пошла было дальше.
Внезапно она остановилась как вкопанная. Рядом, в коридоре, стоял ее муж Артур, одетый в свадебный костюм. Марта быстро пришла в себя.
– Ну что, теперь ты со мной снова разговариваешь?
– Это не я тогда замолчал, – ответил Артур. – Первой замолчала ты.
– Как бы то ни было, времени у нас не осталось. Так, Артур?
– Это правда, – тихо сказал Артур. – Не успели оглянуться – а оно вышло.
Марта услышала тихое шарканье у себя за спиной. Это подошла Кэсси.
– Мам, ты как? Ты с кем тут говорила? Марта обернулась к ней:
– А ты разве не видишь?
Кэсси посмотрела через плечо матери:
– Что не вижу‑то? С кем ты разговаривала?
– Так, помоги мне в туалет сходить, пожалуйста. Подогнал Гордон машину?
Бити, Бернард, Кэсси и Джордж вышли проводить Марту к машине и поцеловать ее на прощание – скоро обе пары отправлялись на медовый месяц в свадебные путешествия. Бити и Бернард решили провести его в пешем походе по Озерному краю , а Кэсси с Джорджем собирались поехать на несколько дней на остров Уайт . Фрэнка оставляли на ферме.
– А где мой Фрэнк? – крикнула Марта, пока Гордон не успел ее увезти.
Выбежал Фрэнк. Марта поцеловала его и прошептала на ухо два слова.
Автомобиль тронулся, все помахали Марте и веселой гурьбой пошли продолжать праздновать.
– Что она тебе сказала? – спросил кто‑то Фрэнка.
– «Длинные брюки».

На третий день после свадеб Марта собиралась налить в чайник воды, как вдруг почувствовала неодолимую усталость. Она не стала ставить чайник – вместо этого откупорила бутылку портера, налила себе стакан и опустилась в кресло под старыми часами. Раскурив трубку, задумчиво попыхивая, она пила пиво. Допив портер и выкурив трубку, она поставила пустой стакан и откинулась на спинку кресла, слушая тихое поскрипывание маятника. Потом закрыла глаза и заснула. Во сне она приняла неизбежность.

38

Все хлопоты по устройству похорон Марты взял на себя Гордон, и почти первым делом он спросил Фрэнка, не хочет ли тот ему помочь. Чтобы поговорить, Гордон приехал на ферму. Юне пришлось отправить его к дому Энни‑Тряпичницы. Фрэнк размахивал топором во дворе. Ему уже сказали о смерти бабушки. Гордон попросил его помочь забальзамировать и приготовить тело. Поможем Марте сейчас – потом всем легче будет, объяснял Гордон. Фрэнку это было понятно. Он согласился и поехал в дом Гордона и Аиды, в кабинет бальзамирования на Бинли‑роуд.
На этот раз Аида не присутствовала. На то время, пока Гордон и Фрэнк готовили тело к прощанию, она ушла к Ине и Эвелин. Гордон сказал:
– Запомни, сынок. Это не Марта, это только ее оболочка.
Фрэнк делал все торжественно и старательно. Они с Гордоном работали долго, почти не обмениваясь словами. Гордон был доволен тем, что парень многому успел научиться за время пребывания у них.
– Из тебя вышел бы хороший бальзамировщик, – заметил он.
– Нет, – ответил Фрэнк. – Я не хочу заниматься этим все время.
Гордон подумал и кивнул:
– Правильно. Это дело не каждому годится. Слушай, паренек. Я сейчас поработаю скальпелем. А ты пока протри тело губкой.
Фрэнк не заставил себя просить дважды. Он делал это из любви. Сейчас он был Магом Смерти, взмахивающим волшебной палочкой. Гордон своей палочкой подрезал Марте уголки рта, чтобы расправить верхнюю губу. Потом он поднял баллон с химическим раствором, и они принялись бальзамировать тело. Фрэнк что было сил качал насос. Гордон поставил трубку для откачивания.
– Три галлона, – сказал Фрэнк.
– Запомнил. Молодец, сынок!
Гордон занялся бальзамированием полостей, а Фрэнк расчесывал своей бабушке волосы и делал почти все то, что обычно брала на себя Аида. Он смазал Марте лицо вазелином, подкрасил губы помадой. Карандашом подвел глаза. Чуть подрумянил щеки. Гордон оторвался от своей работы и одобрительно кивнул.
– Фрэнк, у тебя легкая рука. У меня бы так не получилось. И – только не говори тете Аиде – у нее тоже не получилось бы.
Они вместе одели Марту в чистую одежду, приготовленную Аидой. Фрэнк начистил туфли, надел ей на ноги и зашнуровал. Наконец они подняли ее и положили в гроб. Фрэнк удивился, какая она легкая. Гордон прочитал его мысли.
– В жизни она казалась крупней, правда? Такая силища – в такой маленькой женщине. Другой такой не будет.
Работа заняла у них много времени, но Гордон сказал, что они хорошо справились. Гроб поставили на столик с колесиками. И выкатили Марту в гостиную – теперь можно было прощаться. Гордон сказал, что до прихода родных еще есть время и Фрэнку надо помыться и переодеться, теперь он уже не гробовщик, а внук усопшей.

Аида завесила в гостиной зеркала и убрала с каминной полки часы. Родные стали подходить с шести часов вечера. Ожидались только самые близкие: семь дочерей Марты с мужьями и шесть внуков. На похороны, намеченные на следующий день, позвали больше народу, но в час прощания у Вай‑нов должны быть только самые близкие.
Первыми прибыли Ина и Эвелин, сразу за ними – Юна и Том с детьми, а потом дом быстро наполнился людьми. Кэсси и Бити пришлось прощаться с Мартой, едва у каждой успел закончиться медовый месяц. Бити горевала сильнее всех сестер, и Кэсси старалась ее утешить.
– Бити, она была к этому готова.
– Я знаю, – сказала Бити, сморкаясь в носовой платок, который ей дал Том. – Только я не была готова.
Каждый посчитал важным прикоснуться к холодному телу Марты – она всех своих девочек предупредила: дотронешься до покойника, он не будет тебе являться. Не то чтобы они все в это верили, но поступили, как велела им Марта. Потом Ина сняла очки и попросила всех спеть гимн «Пребудь со мной», хотя его принято было петь уже на похоронах. И они спели.

Не страшен враг, коль наш Господь вблизи,
Скорбь не теснит, не знаю я тоски.
Где смерти жало? Ад, где ужас твой?
Бессильно все, покуда Он со мной!

Спели, правда, не ахти как. Кто‑то совсем не смог петь. Бити от горя было не пошевелить губами. У Уильяма голос срывался на половине стиха, а у Фрэнка ломался на высоких нотах. Выдержать мелодию было выше их сил. Пропев ее, они положили руки друг другу на плечи, и в этот миг у них от любви горло перехватило, пожалуй, сильнее, чем от самой утраты.

Эпилог

Весной следующего, 1954 года, когда Фрэнк гостил в Вулви с Кэсси и Джорджем, ферму посетили неожиданные гости. Джордж снял домик на троих в Визибруке, совсем рядом, и Кэсси часто приезжала на ферму покататься на Сивом. На Рождество Энни‑Тряпичница освободила Фрэнка от работы, которой он искупал свой проступок, но он все равно навещал ее и помогал по хозяйству. Между ним и старушкой завязалась необычная дружба – и не только потому, что он до сих пор чувствовал вину за кражу колокола.
Не успел Фрэнк вернуться на ферму, как увидел, что на подъездную дорогу к ним сворачивает автомобиль. В нем сидел высокий пожилой мужчина, державшийся с достойнством. Оставив в машине седую женщину, он вышел, направился к Фрэнку и молча показал ему листок бумаги с написанными на нем именем и адресом. Не было сомнений, что речь шла о Томе и его ферме.
– Это она и есть. Ферма Тафнолла. Она самая.
С кухни их заметила Юна. Она вышла с малышом на руках, следом за ней, как гусята за мамашей, шли ее двойняшки.
– Чего там такое?
– Я есть с Германия, – с сильным акцентом сказал незнакомец. Он показал рукой на автомобиль. – Это моя жена. Мы хотим видеть, где упал самолет.
Стало вдруг необычно тихо. Немец склонил голову, потом, щурясь, посмотрел на неяркое желтое солнце и снова перевел взгляд на Фрэнка.
– Наверно, это отец того летчика, – сказал Фрэнк.
– Сходи за Томом, – заволновавшись, сказала Юна.
Фрэнк помчался к коровнику и привел Тома, одетого в комбинезон и высокие сапоги. Тот кивнул незнакомцу.
– Я хочу видеть, где упал самолет, – повторил немец. – Мой сын быть там, в самолете.
– Понятно. – Том потер подбородок и взглянул на Юну. Вместо ответа она вздернула брови.
– Да там не на что особенно смотреть, – сказал Том, повернувшись к нижним полям.
Гость из Германии грустно улыбнулся.
– Я отведу его в поле, – предложил Фрэнк.
Том сказал немцу:
– Парень покажет вам. Это он нашел кабину.
– Спасибо, – сказал гость. – Я брать жену.
Он открыл дверь супруге, сидевшей в салоне
автомобиля. Слегка пошатываясь, она вышла, оперлась на его руку, и они последовали за Фрэнком. Пока они были далеко, Том сказал Фрэнку:
– Ты им покажи, но особо не распространяйся.
– Я знаю, что ему сказать, – ответил Фрэнк.
Когда Фрэнк с немецкой парой медленно шли к полю, Юна спросила у Тома:
– Чего это они?
– Не знаю. Наверно, власти им сообщили.
– То бомбят нас, то в гости приезжают.
– Чудно, да?
– Да уж куда чуднее. Сколько народу у нас тогда ночью полегло, а? И на тебе – приехали.
– Ну, что поделаешь…
Юна вздохнула:
– Ладно, дело прошлое. Пойду чайник поставлю. Пусть чаю попьют с пирогом. Что мы еще можем?
Через полчаса Фрэнк и пожилая пара вернулись. Они были благодарны за то, что он показал место катастрофы. Они дичились, но позволили уговорить себя пройти на кухню. Чай пили под взглядами двойняшек, выпучивших на них глаза. Гости рассказали, что приехали в Ковентри с церковной миссией примирения, участвовавшей в строительстве нового собора. И надеялись хоть краем глаза увидеть те места, где встретил смерть их сын, пилот бомбардировщика «Люфтваффе». Британские власти вернули личный жетон летчика и другие материалы немецкой администрации, так старики узнали, куда ехать. За столом они немного размягчились, но все время держались официально и вежливо. Немец перевел то, что сказала жена: она тоже выросла на ферме – почти точь‑в‑точь такой же, как эта, и здешние места показались ей почти родными.
Когда они ушли, Юна сказала:
– Вот так.
– Что скажешь, Фрэнк? – спросил Том.
– Странно как‑то, – сказал Фрэнк. – Но правильно, что вы их чаем напоили. Доброта ведь нам ничего не стоит, правда?
Том улыбнулся жене: бабушка Марта сказала бы то же самое.